двух людей, которые нашли в другом запретную часть себя. Я трахал ее с жестокостью, которая пугала меня самого, а она отвечала такой же яростной страстью, царапая мне спину, кусая губы до крови, чтобы не кричать.
После, когда мы лежали в кромешной тьме, и только наши сердца стучали в унисон, она спросила:
«Ты меня еще любишь? Как дочку?»
Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.
«Я... не знаю, Аня, — ответил я честно. — Я не знаю, что теперь есть любовь в том, что между нами».
«И я не знаю, — тихо сказала она. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось».
Мы вернулись в город в понедельник утром. В машине царила все та же тягостная, насыщенная тишина. Когда я остановился у ее института, она долго сидела, не двигаясь, глядя на свои руки.
«До вечера, пап», — наконец сказала она и вышла, не оглядываясь.
Я смотрел, как она удаляется, смешиваясь с толпой других студентов. Никто, глядя на эту стройную девушку в джинсах и простой кофте, не мог подумать, что всего час назад она стонала под своим отцом, требуя больше боли, больше страсти. Две реальности существовали параллельно: одна — солнечная, обыденная, другая — темная, парная, пахнущая кожей и грехом.
Дома встретила Ирина. Она поцеловала меня в щеку, спросила, как дела на даче.
«Все нормально. Забор поправили», — ответил я, целуя ее в ответ, чувствуя на своих губах все еще привкус Аниной кожи. Ложь давалась теперь пугающе легко.
Вечером, лежа рядом с женой, я смотрел в потолок. В голове крутился один и тот же вопрос: «Что теперь?» Это была не точка. Это было многоточие, за которым скрывалась пустота или новая, еще более темная глава. Я не знал ответа. Я знал только, что назад пути нет. Мы шагнули за грань. И теперь нам предстояло жить по ту сторону.
Тишина была главным героем того воскресного вечера. Дети разъехались, и наш дом, обычно наполненный голосами и топотом, замер в непривычной, почти неестественной тишине. Мы с Ириной сидели в гостиной, она читала книгу, а я делал вид, что смотрю телевизор. На экране мелькали какие-то образы, не оставляя в сознании ни следа.
Я посмотрел на нее. На ее седеющие у висков волосы, на тонкие морщинки у глаз, которые я помнил еще едва заметными. Она почувствовала мой взгляд, подняла голову, и в ее глазах я увидел не усталость, а что-то иное — тоску по чему-то утраченному.
«Что-то слишком тихо», — сказала она, откладывая книгу.
«Да, — согласился я. — Как будто в доме выключили жизнь».
«Может, включим?» — она произнесла это тихо, с легкой, едва уловимой усмешкой, но ее нога под одеялом коснулась моей.
Это прикосновение, незначительное и в то же время намеренное, стало искрой. Мы не пошли в спальню. Это случилось прямо там, на диване, в полумраке гостиной, под приглушенный голос телевизора. Это было стремительно, немножко неловко из-за тесноты, но до странности страстно. Мы будто вскрыли какой-то клапан, и наружу хлынуло все, что годами копилось под спудом привычки.
Когда все закончилось, Ирина, прижавшись лбом к моему плечу, прошептала:
«Дверь в прихожую открыта... Надо бы...»
«Никого же нет», — перебил я ее, целуя в макушку, не желая двигаться, отпускать этот миг. Я помню, как мой взгляд упал на щель в дверном проеме, ведущую в темный холл. И как я подумал, что даже если бы кто-то и был — пусть смотрит. Пусть видит, что мы еще живы.
Эта мысль, мимолетная и грязная, была семенем.
Скрип ступеней на лестнице прозвучал как выстрел. Я замер, но Ирина, погруженная в
Горестно-кровавая слеза