связь и заново распарывая натруженное отверстие, которое уже покорно, почти жадно, раскрывалось навстречу.
Элиан не мог сдержать звуков. Его стоны были громкими, сырыми, неприлично откровенными. Они рвались из самой груди, смешиваясь с тяжёлым, прерывистым пыхтением. Его глаза, широко распахнутые, закатывались под веки, показывая белки, в моменты особенно глубоких проникновений. В этом взгляде, обращённом в темноту каменной стены, было не страдание, а чистейший, запредельный восторг, смешанный с шоком. Каждая клетка его тела кричала от боли, растяжения, непривычного вторжения — и каждая клетка ликовала от этого.
Всё его существо, каждый нерв, было заточено на одно: впитывать, запоминать, сохранять. Жар чужой плоти, разрывающей его изнутри. Грубые руки, впивающиеся в его бёдра, оставляя синяки — метки собственности. Хриплый, похабный голос над ухом, называющий его шлюхой и дыркой. Всю эту грязную, животную поэзию ночи он вбивал в себя, как гвоздями. Он знал. Знал, что эту ночь, этот переулок, этот грубый стон над собой и эту невыносимую, сладкую полноту внизу живота он будет вспоминать в самые скучные придворные дни. Будет тайком трогать себя, вспоминая, как его королевское тело стало просто инструментом для чужого наслаждения. И от этой мысли его захлёстывала новая волна горячего, позорного возбуждения, заставляя его бессознательно поддаваться навстречу каждому толчку, каждому оскорблению, каждой секунде этого падения, которое ощущалось как единственно возможный полёт.
И вот, после очередного грубого толчка, когда его тяжёлые, упругие яйца с мокрым шлепком ударили о промежность Элиана, что-то в Брендане надломилось. Из его груди вырвался не стон, а низкий, хриплый рык — звук глубоко животный, победный и абсолютно лишённый каких-либо условностей.
Его член, на всю длину зарывшийся в горячей глубине принца, затрепетал, забился в серии мощных, непроизвольных судорог. Яички сократились, подтянувшись к телу в финальном спазме. И Элиан почувствовал это изнутри — первый, обжигающий выброс.
Густой, горячий поток хлынул прямо в самую глубь его прямой кишки, заполняя её с давящей, неумолимой силой. Это была не просто жидкость. Это было воплощённое животное семя, липкое, вязкое и невероятно обильное. С каждым пульсирующим толчком члена внутри него разливалась новая волна раскалённой белизны, распирая его изнутри, заливая каждый сантиметр, до которого могло дотянуться.
Элиан ахнул, его собственное тело застыло в парализованном шоке. Ощущение было невыносимым и божественным одновременно — жгучее тепло, стремительно растекающееся по самым сокровенным, тайным местам, клеймящее его изнутри. Он чувствовал, как сперма заполняет его до самых краёв, как его собственное, некогда неприкосновенное отверстие, теперь распятое на толщине члена, служит лишь сосудом, приёмником для этой грубой, жизненной силы.
Брендан, всё ещё издавая хриплые, удовлетворённые звуки, глубоко вгонял в него последние, конвульсивные выбросы, будто стремился запечатать свою победу, затопить королевскую тайну этим простым, солдатским семенем. И Элиан принимал всё, закатив глаза от переполняющей его нечеловеческой полноты, зная, что это чувство — чувство быть до краёв наполненным, помеченным, использованным — он будет носить в себе ещё долго после того, как эта ночь закончится. Это был его самый тёмный, самый желанный рождественский подарок.
И когда Брендан, с последним грубым, выкручивающим движением, вытащил свой член, раздался громкий, влажный чавкающий звук — будто из глубины вырвалась пробка. Освобождённое, распухшее и беззащитное отверстие Элиана на мгновение беспомощно сжалось в тщетной попытке сомкнуться, но было уже слишком растянуто, слишком предано.
И тогда, как из опрокинутого сосуда, потекла сперма.
Густая, молочно-белая, ещё парящая внутренним жаром, она хлынула обильной струёй, смешавшись с прозрачной слизью. Первые плотные капли с громкими, неприличными шлепками упали на чистый, искрящийся снег под его ногами, прожигая в нём маленькие, тёмные дырочки и окрашивая белизну в грязновато-желтоватый оттенок. Следующие
Солнечным майским утром