погружался у основания, имитируя ещё более похабные движения. Звуки, доносящиеся из его захваченного рта, были громкими, мокрыми и неприличными — глухое причмокивание, хлюпающее сосание, прерывистые всхлипы, когда дыхание перехватывало.
Он заставлял это «хозяйство» плясать под свою похоть, и каждое его движение вызывало у Брендана новый, более громкий и отчаянный стон, вырывавшийся из самого нутра. Принц чувствовал, как тело стражника трясётся в мелкой, непрекращающейся дрожи, как пальцы, вцепившиеся в его плечи, уже не толкают прочь, а судорожно впиваются, притягивая ближе. Холод ночи был забыт. Их миром теперь был только липкий жар, хлюпающие звуки и всё нарастающее, нестерпимое напряжение внизу живота Брендана, которое вот-вот должно было найти свой грубый, влажный выход.
— Давай, работай глоткой, а не просто губами, — хрипло, почти рыча прошипел Брендан, и в его голосе, смазанном наслаждением, прорвалась грубая, нетерпеливая команда. Его пальцы, уже не просто лежавшие на плечах Элиана, впились в волосы принца, сбив красную шапку на снег. Тазовая дуга новобранца заработала — не просто подалась вперёд, а начала короткие, резкие, настойчивые толчки, каждый из которых вгонял его член глубже в принимающее тепло.
Элиан поперхнулся. Внезапно, неожиданно. Его собственные слюни брызнули из уголков губ, по щекам потекли первые предательские слёзы от напряжения. И причина была не в неумении. Причина была в чудовищном, неподъёмном размере.
У людей такие члены были редки. То, что он сейчас пытался принять, выходило за рамки редкого. Это была плотная, живая махина — толстая, как его запястье, длинная, с раздувшейся, пульсирующей головкой, которая даже на фоне тьмы казалась тёмно-багровой, почти чёрной от налитой крови. Она не просто заполняла рот — она распирала его, давила на корень языка, упиралась в глотку с тупой, животной силой, пытаясь проложить себе путь дальше, в узкое горло. Это была не человеческая плоть, а огромный, сочный, звериный агрегат, чудом помещённый в человеческое обличье, будто вырванный у какого-то лесного исполина. С каждым толчком Брендана острое, сладкое удушье охватывало Элиана, смешиваясь с пьянящим торжеством. Он был принцем, и сейчас его короной был этот мучительный, влажный кайф, его троном — снег под коленями, а скипетром — эта чудовищная, непокорная плоть, которой он отчаянно пытался служить.
Он попытался подстроиться, сдавленно кашлянул, пытаясь пропустить воздух через нос, и снова обхватил губами хотя бы часть ствола. Его язык, прижатый к нижней части, беспомощно елозил по набухшим венам, а из его горла вырывались глухие, хлюпающие звуки полной покорности и невозможности справиться с дарованным ему «сокровищем». И это, похоже, лишь распаляло Брендана ещё больше.
— Ну что, Ваше Высочество? — прорычал он, с силой вгоняя себя глубже, от чего Элиан сдавленно закашлялся. — Глотка у королевских кровей оказалась не такой уж и неприкосновенной, да? Тесновато для моего простого солдатского хуя?
Его бёдра работали грубо, размеренно, как молот, каждый толчок сопровождался хриплым комментарием.
— Любишь, а? Любишь, когда тебя насаживают на самый обычный, плебейский болт, как последнюю штрафную шлюху у казарм? — язвил он, одна его рука снова впилась в волосы Элиана, притягивая его лицо к своему животу. — Только слухами и легендами питался? А на деле твой королевский ротик только и может, что слюнями и соплями измазаться?
Элиан, с глазами, полными слёз от напряжения и удушья, мог лишь издавать глухие, согласные звуки, что, казалось, ещё больше заводило Брендана.
— Давай, принцесса, пососи, как следует! — его голос сорвался на откровенно грязный, насмешливый визг. — Может, я тебе потом медальку вручу... за отличную службу ртом! Ага? Хочешь медаль, сосатель?
Он на секунду замедлил движения, позволяя Элиану глотнуть воздуха, и тут
Посвящается бюстгальтерам, трусикам и комбинациям