у тебя заднее хозяйство, — прошипел он, проводя толстым, грубым пальцем между ягодиц, едва касаясь входного отверстия, заставляя мышцы там судорожно сжаться. — Небось, мечтал об этом? Чтобы тебя прижали к стене в грязном переулке и въебали как последнюю подстилку? Ну что ж, мечты грязных принцесс иногда сбываются.
Он не стал искать смазки, не стал готовить. Его собственный член, огромный, тёмно-багровый и лоснящийся от выделившейся смазки, был готов. Брендан грубо приставил пульсирующую, широкую головку к сжавшемуся входу, с силой вдавливая её в неготовое, узкое отверстие.
— Расслабляйся, королевская дырка, — хрипло проворчал он, — прими своего ночного гостя.
И тут Элиан, вместо того чтобы сопротивляться или сжаться, прогнулся в спине, его ягодицы подались назад навстречу давлению. С тихим, влажным, неприличным звуком, плоть уступила. Он сам насадился на эту пылающую, толстую головку, приняв первые невыносимые сантиметры солдатского члена внутрь себя. Его собственный стон, глухой и разбитый, вырвался наружу — стон не только боли, но и глубочайшего, позорного удовлетворения.
— Вот так... Видишь, как просто? — задышал Брендан ему в ухо, начиная медленно, неумолимо двигать бёдрами, вгоняя себя глубже. — Твоё королевство теперь здесь... на моём хуе. И я буду править им до самого рассвета.
— Ах ты, сука... королевская... — Брендан выдохнул хрипло, чувствуя, как тугая, горячая плоть принца окружает его, сжимаясь в болезненных спазмах, но уже не выталкивая, а принимая. — Ну же, расслабься получше... Не для того я твою холёную попку раздевал, чтобы ты тут зажималась, как девчонка на первой брачной ночи.
Он двинул бёдрами резче, глубже, и Элиан вскрикнул — коротко, отрывисто, захлёбываясь. Звук был грязным и влажным, точно шлёпок по мокрому телу.
— О, запела! — Брендан хихикнул, его пальцы впились в бока принца, оставляя синяки на бледной коже. — Так и знал, что тебе только дай хорошего, грубого толкача... А ты притворялся святым, ходил, подарки раздавал... А сам мечтал, чтобы тебя просто взяли и выебали в грязном переулке, да?
Каждый его толчок был увесистым, мерным, будто он бил по раскалённому металлу, придавая ему форму. Элиан, прижатый лицом к шершавому камню, скрёбся пальцами по стене, его тело вздрагивало от насильственных, но неотразимых движений. Боль перемешивалась с чем-то острым, пожирающим, от чего внизу живота закипал стыдный, неистовый жар.
— Никакой ты не принц сейчас, — Брендан наклонился, его потное, грубое лицо прижалось к шее Элиана, слова лились горячим, похабным шёпотом прямо в ухо. — Ты — дырка. Моя личная, тёплая, королевская дырка на один вечер.
Он ускорился, его движения стали рваными, яростными, стена глухо скребла по спине принца. Воздух наполнился звуками — хлюпающими, причмокивающими, тяжёлыми ударами тел, прерывистыми стонами, которые Элиан уже не мог сдержать.
— Вот так... вот так, принцесса... — Брендан рычал, его руки скользили по телу принца, сжимая, хватая, обламывая остатки какой-либо нерешительности. — Принимай всё... Каждый сантиметр... Каждый грязный толчок... И запомни — именно так, именно так настоящие мужчины греются в Рождество.
Элиан уже не мог отвечать. Он мог только глотать воздух, хрипеть и отдаваться этому животному, всепоглощающему акту, в котором не было ни величия, ни магии — только сырая, постыдная, оглушительная реальность, которую он жаждал больше любого королевского пира.
Каждый раз, когда Брендан отводил бёдра назад, готовясь к новому мощному толчку, тугая, розовая кожица растянутого входа Элиана буквально тянулась за отступающим членом, будто не желая отпускать. Она образовывала краткую, влажную перемычку, блестящую на скудном свету, прежде чем с мягким, непристойным хлюпом член выскальзывал почти полностью. И тут же, с грубым напором, возвращался обратно, разрывая эту хрупкую
Дочкина благодарность