потоки поползли по внутренней стороне его бёдер, липкими, тёплыми дорожками стекая на кожу, остывающую на морозном воздухе.
Элиан, всё ещё прижатый к стене, застыл, чувствуя этот постыдный, интимный потоп. Каждая капля, падающая на снег, звучала для него как грохот разбивающейся короны. Запах — резкий, терпкий, чужой — ударил в нос, смешиваясь с запахом пота, камня и железа. Он видел, как пар поднимается от этих позорных следов на снегу — физическое, нестираемое доказательство его падения, его добровольного осквернения.
Брендан, тяжело дыша, наблюдал за этим зрелищем с откровенным, животным удовлетворением. Его взгляд скользнул с залитого внутренностями отверстия принца на испачканный снег.
— Вот и пометил, — хрипло выдохнул он, потягиваясь. — Пусть теперь весь город, глядя на снег, знает, чем тут занимались их любимый принц... Хотя, — он грубо провёл пальцем по перепачканной коже Элиана, собирая остатки своей спермы, и смазал их по его губам, — это наш с тобой... рождественский секрет. Не так ли, Ваше Высочество?
Элиан, чувствуя солёно-горький вкус на губах, лишь бессознательно облизнулся, не в силах вымолвить ни слова. Картина перед ним — распахнутое тело, капающее на девственный снег — врезалась в память навсегда. Это был финал его ночной легенды. Не сказочный, а грязный, влажный и невероятно, порочно реальный. И он знал, что будет возвращаться к этому воспоминанию снова и снова, чтобы вновь ощутить это сокрушительное, всепоглощающее чувство собственной ничтожности и порочной полноты.
Прощай моя сказка!