Алёна толкнула дверь плечом и вошла в комнату, как входит в клетку, которую сама себе выбрала.
Дверь за ней закрылась с мягким, почти ласковым щелчком — и этот звук отрезал её от всего мира внизу, от музыки, от смеха, от запаха перегара и пота, который поднимался по лестнице вместе с голосами. Здесь, на втором этаже, было холоднее. Деревянные стены старого сруба дышали смолой и сыростью, а в углах скопилась тень, густая, как чернила. Лунный свет падал через неплотно зашторенное окно косыми полосами, выхватывая из полумрака очертания мебели: две кровати, сдвинутые вплотную, без единого зазора между матрасами, словно кто-то нарочно стёр границу между «моим» и «её».
И сумка.
Чёрная, с серебристой молнией, которая в лунном свете казалась живой, блестящей, как чешуя змеи. Сумка Романовой стояла у изголовья второй кровати — небрежно, по-хозяйски, будто её владелица уже давно объявила эту комнату своей. На спинке стула висел спортивный топ Ольги — тонкая чёрная ткань, ещё влажная от пота, с лёгким запахом девичьего тела: смесь соли, молодого мускуса и сладковатого дезодоранта с ноткой ванили. Рядом, на тумбочке, лежали её трофеи: телефон с потрескавшимся экраном, запутанные белые наушники, флакон лака для ногтей — ярко-алого, почти кровавого, от которого в воздухе висел химически-приторный аромат ацетона, — и открытая пачка тонких сигарет, от которой тянуло лёгким, сладковатым дымом с привкусом ягодной жвачки. Всё это кричало: здесь живёт Ольга. Здесь правит Ольга. А ты — Алёна — всего лишь гостья, которую сюда впустили, чтобы поиграть.
Алёна стояла посреди комнаты, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
«Это ошибка. Это не может быть правдой. Мы не можем спать в одной постели».
Но ноги не слушались. Тело помнило всё, что произошло внизу: ступню Капищева внутри неё, пальцы Ольги на клиторе, оргазмы, которые она пережила под столом, не имея права даже застонать. Между бёдер всё ещё саднило — растянутая плоть ныла тупой, пульсирующей болью, а кожа была липкой от высыхающей смазки и пота. Она провела ладонью по внутренней стороне бедра — пальцы сразу стали влажными, и когда она поднесла их к лицу, почувствовала свой собственный запах: солоноватый, тяжёлый, с лёгкой кислинкой, запах женщины, которую только что использовали. Этот запах вызвал в ней волну тошноты и одновременно — жгучего, постыдного возбуждения. «Я грязная. Я вся грязная. И она будет спать рядом со мной. Она будет чувствовать это».
Алёна медленно подошла к своей сумке.
Руки дрожали. Она расстегнула молнию — звук был слишком громким в тишине комнаты — и достала розовый шёлковый пеньюар. Ткань была тонкой, почти невесомой, с кружевными вставками на груди, которые едва прикрывали соски. Она купила его когда-то давно, в другой жизни — для романтического вечера, которого так и не случилось. Теперь он казался насмешкой. Алёна сбросила курточку Снегурочки — та упала на пол бесформенной кучей, пропитанной потом, вареньем и чужими прикосновениями. Оголённое тело покрылось мурашками от холода. Соски затвердели мгновенно, болезненно, как будто их ущипнули. Она надела пеньюар — шёлк скользнул по коже, холодный и ласковый одновременно, обнял бёдра, прилип к влажной промежности. Кружево на груди царапнуло соски, и Алёна невольно выдохнула — коротко, почти стон.
Она забралась под одеяло.
Одеяло было тяжёлым, душным, пахло стиральным порошком с ноткой плесени — запахом вещей, которые долго лежали в шкафу. Алёна легла лицом к двери, поджала колени к груди, пытаясь сжаться в комочек, стать незаметной, невидимой. Но тело не слушалось: между ног всё ещё текло, медленно, неотвратимо. Она чувствовала, как влага пропитывает простыню под собой — тонкая струйка, горячая, липкая. «Если она
январские каникулы