отчитывают, как провинившуюся девчонку. Унижение было густым, вязким — давило на грудь, перекрывало дыхание. Щёки горели, слёзы жгли глаза. Внутри — пустота и жгучий стыд: «Она права... я сломана... я позволила этому случиться... я ничто». Психологическая борьба разгорелась мгновенно: страх разоблачения против желания просто исчезнуть. Каждый взгляд Маргариты Викторовны был как удар: «Она видит меня. Она видит мою слабость. Если я сейчас сломаюсь — всё кончено».
— Я... не пила... — прошептала Алёна, голос дрожал, ломался. — Маргарита Викторовна... голова разболелась... очень сильно... пульсирует в висках...
— Голова?! — Маргарита Викторовна перегнулась ближе, дыхание обожгло кожу. Уголки её рта слегка приподнялись в презрительной усмешке — ей нравилось, как эта молодая учительница, эта "девчонка", стелется перед ней, пытается оправдаться, как школьница перед директором. Это давало чувство власти, сладкое, почти чувственное — видеть, как Алёна краснеет, как её глаза бегают, как она унижается. — Ты должна была вести программу! Следить! А я полночи вытирала рвотину и слушала их вопли! Объясняйся! Извиняйся! Или звоню директору — скажу, что ты непригодна к детям!
Алёна открыла рот, чтобы ответить, — но в этот миг рука Романовой шевельнулась. Медленно, лениво скользнула по пояснице, ниже, к ягодицам. Пальцы коснулись кожи — холодные, уверенные, с лёгким нажатием, которое заставило тело напрячься. Алёна почувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса, как мускулы трепещут.
«Нет... пожалуйста... только не сейчас...»
Она не могла пошевелиться, не могла отодвинуться — Маргарита Викторовна сидела слишком близко, её глаза сверлили, ждали. Один неверный звук — и всё рухнет. Завуч поймёт. Увидит. Расскажет. Унижение станет публичным, всеобъемлющим. Алёна знала: она не выдержит, если это случится при всех. Лучше боль, чем этот позор.
Пальцы Ольги нашли чувствительное место между ягодиц. Нажали — легко, дразняще, вызывая лёгкое жжение, как от прикосновения к открытой ране. Алёна сглотнула. Грудь вздрогнула от прерывистого дыхания.
— Я... простите... — выдавила она, глядя в глаза Маргарите Викторовне. Голос был хриплым, надломленным. — Я виновата... плохо подготовилась... обещаю... исправлюсь...
Маргарита Викторовна хмыкнула, её усмешка стала шире — ей нравилось, как Алёна ерзает, как её голос дрожит, как она унижается, стелется, пытаясь угодить. Это было почти эротично для неё — видеть власть, видеть, как эта молодая, красивая женщина ломается под её словами.
Пальцы Ольги не остановились. Указательный начал медленно, круговыми движениями ласкать снаружи — медленно, дразняще, вызывая тепло, которое смешивалось с жжением. Алёна почувствовала, как тело реагирует вопреки воле: лёгкие электрические импульсы пробегают по нервам, от ануса вверх, заставляя позвоночник напрягаться.
«Остановись... пожалуйста...»
Безмолвно, отчаянно, она потёрла ступнёй по ноге Романовой под одеялом — медленно, умоляюще, как будто это могло передать всю мольбу. Нога Ольги была тёплой, гладкой, неподвижной. Алёна повторила движение — сильнее, настойчивее, цепляясь за последнюю надежду. «Не надо... не здесь... не при ней... Я не выдержу...»
Но Романова не отреагировала. Пальцы надавили сильнее. Указательный вошёл на первую фалангу — туго, с лёгким жжением, которое разошлось волной по телу.
Алёна сглотнула. Глаза расширились.
— Ты слушаешь вообще?! — рявкнула Маргарита Викторовна, и в её голосе сквозило удовольствие от того, как Алёна краснеет, как её глаза бегают.
— Д-да... — голос дрожал. — Горло... першит...
Романова потянулась под подушку. Достала тюбик крема. Выдавила немного — холодный, скользкий. Палец вернулся — теперь вошёл глубже, легче, смазанный, вызывая новые импульсы: электрические, острые, как разряды, которые пробегали от ануса к клитору, заставляя тело трепетать.
Домашняя видеотека