Второй — третий палец присоединился, добавляя объём, давление, которое заставило нервы вспыхнуть электрическими импульсами.
Третий — четвёртый, и теперь растяжение стало мучительным, как будто ткани на грани разрыва.
Боль нарастала — острая, режущая, электрическая. Растяжение отдавалось импульсами по всему телу: от ануса вверх по позвоночнику, вниз по бёдрам, заставляя мышцы дёргаться. Алёна чувствовала, как кольцо расходится, как каждый нерв кричит. Ей казалось, что ещё секунда — и её порвёт, разорвёт изнутри, что ткань не выдержит, что всё кончится криком, который она не сможет сдержать.
«Нет... нет... только не это...»
Она снова потёрла ступнёй по ноге Романовой — отчаянно, быстро, как будто это могло остановить. Нога Ольги оставалась неподвижной. Алёна поняла: мольба бесполезна. Романова не остановится. Она хочет этого. Хочет видеть, как учительница сломается под её рукой, при Маргарите Викторовне, при всех правилах приличия.
И тогда Алёна сделала выбор.
Это был не слом — это был расчёт. Боль или унижение? Боль физическая, которую можно перетерпеть, или разоблачение, которое уничтожит её навсегда? «Если я сопротивляюсь — она сделает резко. Если я кричу — Маргарита Викторовна увидит. Лучше боль. Лучше я сама контролирую это. Лучше выбрать унижение тайное, чем публичное». Психологическая борьба достигла пика: она ненавидела себя за этот выбор, но он был единственным. Она расслабила мышцы изо всех сил — до дрожи, до ощущения, что всё внутри тает, — и сама начала подаваться тазом назад. Медленно. Глубоко. Каждый миллиметр — как капитуляция, как признание своей беспомощности. Слёзы текли по щекам, губы дрожали, но она продолжала, преодолевая отвращение к себе, к боли, к этому моменту.
Маргарита Викторовна смотрела на неё с удовлетворением — ей нравилось, как Алёна заискивает, как её голос ломается, как она унижается. Это было сладко — видеть, как молодая женщина корчится, пытается угодить.
— Простите... пожалуйста... я всё сделаю... я виновата... — шептала Алёна, голос надломленный, хриплый, с лёгким стоном на выдохе. Каждое слово давалось с трудом, прерываемое болью, которая разливалась волнами по телу, скапливаясь внизу, смешиваясь с возбуждением, которое она ненавидела в себе.
Рука Романовой преодолела последнее сопротивление. Запястье исчезло внутри — с тихим, влажным звуком, который Алёна услышала в своей голове. Боль была ослепительной — на секунду ей показалось, что её действительно разорвало, что всё кончилось. Но потом пришло ощущение полноты — странное, пугающее, унизительное. Она была полной. Растянутой. Заполненной.
Романова начала двигаться — медленно, игриво. Пальцы барабанили по внутренним стенкам — лёгкие, быстрые касания, которые посылали электрические импульсы через всё тело. Потом сжимались в кулак — добавляя объём, давление, растяжение. Потом разжимались, скользили, играли, как будто исследовали каждую складку. Романова подводила её к краю: то ускоряла, то замедляла, то надавливала на стенку, которая была ближе к мочевому пузырю, усиливая давление внутри, заставляя орган пульсировать, как будто вот-вот лопнет.
Алёна с огромным трудом держалась. Она кусала губу до крови, дышала коротко, поверхностно, отвечала Маргарите Викторовне — голос дрожал, но не ломался. Она подавляла каждый стон, каждый спазм, чувствуя, как Романова играет с ней, как с марионеткой, подводя ближе к разоблачению. Но Алёна терпела — ради того, чтобы не выдать себя, не сломаться окончательно.
Маргарита Викторовна встала.
— Через пять минут — внизу. Убирать. Без отговорок.
Хлопнула дверью.
Романова резко выдернула руку.
Алёна задохнулась от внезапной пустоты и боли. Мочевой пузырь не выдержал. Горячая струя хлынула под одеяло — тихо, обильно, пропитывая простыню, пеньюар, бёдра.
Как я трахнул друга