ляжет рядом... она почувствует. Она всё поймёт». Мысль об этом вызвала новый приступ унижения — такого острого, что слёзы выступили на глазах. Она представила, как Ольга проснётся, вдохнёт этот запах, улыбнётся своей ленивой, хищной улыбкой и скажет: «Учительница течёт даже во сне».
Алёна закрыла глаза.
Она заставила себя дышать ровно. Внизу всё ещё гремела музыка — ритмичный бас проникал сквозь пол, отдавался в костях, в матке, напоминая о телефоне, который она так боялась. Смех, крики, кто-то орал «горько!», Капищев басил что-то непристойное. Каждый звук резал по нервам, как нож. Но здесь было тихо. Слишком тихо.
Она не услышала, как дверь открылась.
Защёлка была слабой — или Ольга знала, как её обойти. Романова вошла пошатываясь. Запах алкоголя ударил в нос сразу: резкий, кисловатый, с привкусом дешёвого виски и сигаретного дыма. Она не включила свет. Просто стянула с себя топ — шорох ткани, лёгкий ветерок от движения. Потом шорты. Алёна услышала, как они упали на пол. Ольга осталась в одних трусиках — тонких, чёрных, с кружевной каймой.
Она перелезла через Алёну, как через барьер.
Её колено на мгновение упёрлось в бедро учительницы — горячее, упругое. Грудь скользнула по спине Алёны — соски Ольги были твёрдыми, как камешки. Запах её тела — пот, алкоголь, возбуждение — окутал Алёну, как дым. Ольга устроилась сзади, прижалась грудью к её спине, обхватила рукой талию. Ладонь легла слишком низко — пальцы коснулись края пеньюара, почти живота. Дыхание Ольги — горячее, влажное — щекотало затылок, несло с собой вкус перегара и мятной жвачки.
Через несколько секунд она захрапела — пьяно, тяжело, с придыханием.
Алёна лежала неподвижно.
Она чувствовала каждое движение: как грудь Ольги поднимается и опускается в такт дыханию, как её бедро прижимается к ягодицам учительницы, как пальцы на талии чуть сжимаются во сне. Запах её тела — молодой, животный — заполнял ноздри Алёны. И от этого запаха, от этой близости, от воспоминаний о том, что Ольга сделала с ней под столом, между ног Алёны снова стало горячо. Влага потекла сильнее — медленно, неотвратимо, пропитывая простыню.
«Я не могу. Я не должна. Это неправильно».
Но тело не слушалось.
Оно помнило.
Оно хотело.
Алёна закрыла глаза и заставила себя уснуть.
Но сон был беспокойным — полным фрагментов боли, стыда и тёмного, сладкого желания, которое она ненавидела в себе больше всего на свете.
Дверь распахнулась с резким ударом ручки о стену — звук эхом отлетел от деревянных балок, заставив Алёну вздрогнуть всем телом.
В проёме возникла Маргарита Викторовна Беркут — угловатая, в выцветшем халате цвета старой сирени, волосы растрёпаны, лицо багровое, глаза воспалённые от злобы. Она прошла внутрь быстрым шагом, хлопнула дверью и опустилась в кресло напротив кровати — прямо напротив лица Алёны. Кресло скрипнуло под её весом, пружины жалобно застонали.
Одеяло скрывало Алёну до подбородка. Торчали только глаза — широко распахнутые, влажные от бессонницы и страха. Под одеялом было душно, жарко, воздух стоял тяжёлый. Пеньюар прилип к вспотевшей коже, кружево на груди царапало соски при каждом вздохе. Рука Романовой лежала сзади, под одеялом — тёплая, чуть влажная от ночного пота, тяжёлая, как чужое присутствие.
Маргарита Викторовна наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени. Дыхание обожгло щёку Алёны — горький кофе и вчерашний самогон.
— Фролова! — рявкнула она так, что Алёна дёрнулась, одеяло сдвинулось на миллиметр. — Ты вчера нажралась и бросила меня одну с этими малолетними идиотами! Программа — дерьмо! Конкурсы для детсада! Дети пьяные, Капищев орал матерщину до трёх ночи, а ты валяешься тут в розовом тряпье, как шлюха!
Слова падали, как пощёчины. Взрослая женщина, учительница — а её
Будни Куколда (одна из встреч)