— в мокром пеньюаре, с саднящим телом — и спуститься вниз.
11
Алёна стояла у лестницы, держась за перила, чтобы не упасть. Ноги дрожали, колени подгибались. Мокрый пеньюар лип к бёдрам, холодный и липкий, а халат, накинутый поверх, не скрывал ни запаха мочи, ни того, как ткань прилипает к коже. Она не успела даже умыться — пять минут пролетели, как секунды. Каждый шаг вниз по ступенькам отдавался тупой болью внутри, напоминая о руке Романовой, о том, как она сама насаживалась, о том, как выбрала боль вместо позора. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки, но внутри всё ещё горело — стыд, страх, воспоминания.
В зале уже собрались все.
Беркут сидела во главе стола, лицо кислое, глаза красные от недосыпа и злости. Она давно выбрала Алёну мишенью — с того момента, как та пришла в школу, молодая, красивая, полная идей, которые Беркут считала "блажью". Без мужа, без детей, завуч видела в Алёне отражение того, чего у неё не было, и это разжигало злость. Этот домик, эти дети — всё раздражало, и Алёна была удобной целью, на которую можно срывать накопившееся раздражение.
Романова сидела сбоку, в своей чёрной футболке и шортах, волосы растрёпаны после сна, но глаза — ясные, лукавые. Она делала вид, что ничего не произошло: улыбалась невинно, помешивала кофе, но каждый раз, когда Алёна появлялась в поле зрения, её губы чуть изгибались в кошачьей усмешке.
Остальные подростки сидели молча, неловко.
Беркут увидела Алёну и сразу взвилась:
— Фролова! Наконец-то! Выглядите, как будто не спали всю ночь. Идите, помогайте с завтраком — разливайте кофе, пока не остыл!
Алёна опустила голову, молча подошла к столу, взяла кофейник. Руки дрожали. Запах мочи, который она сама чувствовала, казался ей невыносимо громким — как будто все уже знали.
Романова наклонилась, вдохнула воздух возле Алёны — демонстративно, медленно.
— Маргарита Викторовна, — сказала она сладким голосом, — откуда-то пахнет кошачьими ссаками... Может, кот нассал под столом ночью?
Алёна замерла. Кофейник дрогнул в руках, кофе плеснулся на край чашки. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, как стыд жжёт внутри — Романова знала, и это был её укол, скрытый, но точный.
Беркут сморщилась, понюхала воздух и ткнула пальцем в Алёну:
— Фролова! Вчера я полночи убирала за этими детьми — их грязь, их беспорядок. Теперь ваша очередь. Идите — вымойте пол под столом. Тряпка в кухне.
Алёна почувствовала, как унижение накрывает волной — Беркут срывала на ней злость, как всегда, делая это под видом "справедливости". Она опустилась на колени — халат задрался, мокрый пеньюар прилип к бёдрам. Тряпка в руках дрожала.
Капищев хихикнул — тихо, нервно. Сизов отвёл взгляд, но уголки губ дёрнулись. Лёша Виноградов покраснел до корней волос и уткнулся в телефон. Варя Шипилова сжала губы и нахмурилась — ей было неприятно видеть учительницу на четвереньках, но она промолчала.
Беркут встала и направилась в сторону туалета, бросив через плечо:
— Продолжайте без меня.
Как только дверь за Маргаритой Викторовной закрылась с тихим щелчком, Романова откинулась на стуле, скрестила ноги и весело хохотнула — звонко, заразительно, будто рассказала самый безобидный анекдот.
— Ой, ребята, — начала она громко, для всех, но с лёгким восторгом в голосе, — я недавно видела один странный фильм... Там героиня такая развратная, что ей засовывают руку в анус — медленно, по самое запястье. Растягивают её, сантиметр за сантиметром, пока она не начинает дрожать всем телом. И знаете, что самое смешное? Она от этого кайфует так сильно, что в какой-то момент просто... обоссалась. Прям под себя, горячо, обильно. А потом ещё и стонет:
Предательница (часть третья)