в ужасе. Ольга отложила пульт на мгновение, её взгляд скользнул по обессиленному телу Алёны, всё ещё дрожащему от недавнего холода.
"Но чтобы вы по-настоящему осознали, моя вещь, — произнесла она спокойно, вставая с кровати, — я преподам вам первый урок. Наглядный." Она подошла к туалетному столику в углу комнаты, взяла большое настольное зеркало и вернулась, устанавливая его у изножья кровати, прямо напротив раздвинутых ног Алёны. Верёвки, стягивающие лодыжки, не позволяли свести бёдра, и отражение в зеркале было беспощадным: обнажённые, растянутые интимные места, ещё красные от недавних вторжений, теперь казались уязвимыми, как никогда.
Алёна уставилась в зеркало, сердце заколотилось от ужаса — она видела себя, как в кошмарном сне, но это было реальностью. Ольга села рядом, взяла пульт и, не торопясь, коснулась одного из ползунков. "Смотрите внимательно, Алёна Игоревна. Это для вашего ануса." Она медленно, почти лениво, сдвинула ползунок вверх. Внутри Алёны что-то шевельнулось — трубка начала расширяться, давя на стенки изнутри, и в зеркале она увидела, как колечко её ануса начало расходиться, словно цветок под принудительным раскрытием. "Я могу сделать это быстро, — прошептала Ольга, её голос ровный, как у учительницы, — одним рывком, и вы взвоете от шока. Но пока не время. Пусть это будет... постепенно."
Дыра росла медленно, сантиметр за сантиметром, давление внутри нарастало, растягивая мышцы с тупой, неумолимой силой. Когда диаметр превысил пять сантиметров, Алёна не выдержала — она завыла, голос хриплый, искажённый трубкой в горле, тело покрылось потом, капли скатывались по коже, пропитывая простыню. Она тяжело выдыхала, каждый вдох был судорожным, словно роженица в муках, живот напрягся, мышцы живота сокращались в спазмах, пытаясь сопротивляться, но трубка неумолимо расширялась, превращая боль в океан огня. "Ольга... Сергеевна... пожалуйста... нет..." — простонала она, слёзы текли по щекам, но Ольга лишь улыбнулась, её рука опустилась на напряжённый живот Алёны, гладя его круговыми движениями, успокаивая, как будто унимала колики у младенца.
"Тише, моя хорошая. Смотрите, как красиво вы раскрываетесь." Не прекращая гладить, Ольга демонстративно сжала пальцы в кулак и, без усилий, пропихнула его в расширенный анус. Кулак вошёл легко, как в перчатку, растягивая стенки ещё сильнее, и Алёна зарыдала в голос, тело выгнулось дугой, верёвки врезались в кожу, волны боли и унижения смешались в один вихрь. Ольга подержала кулак внутри несколько секунд, поворачивая его слегка, затем вытащила, разглядывая в задумчивости тёмную слизь, покрывающую кожу — густую, липкую, свидетельство полной доступности.
Она встала, подошла ближе к голове Алёны и приказала холодно: "Раскройте рот, моя вещь." Алёна, дрожа, повиновалась, губы разжались, но Ольга уже взяла пульт и сдвинула другой ползунок — трубка в гортани начала расширяться, растягивая трахею, делая проход шире, хрип перешёл в свист. Ольга сложила пальцы лодочкой и аккуратно проникла в рот, рука скользнула глубже, в гортань, заполняя пространство, перекрывая воздух полностью. Глаза Алёны расширились в безумии, она пыталась вдохнуть, но рука блокировала всё, лёгкие жгло от нехватки кислорода, паника накрыла волной — она дёргалась, верёвки скрипели, но Ольга продолжала проталкивать руку дальше, до сфинктера желудка, пальцы погрузились в него, теребя, шевеля, вызывая тошнотворные спазмы.
Наконец, видя, как безумие затмевает взгляд Алёны, Ольга медленно извлекла руку, слизь и слюна тянулись нитями. "Видите, насколько вы теперь доступны, Алёна Игоревна? — произнесла она, вытирая руку о щеку жертвы. — Вы — моя живая перчатка."
Утро следующего дня пришло слишком быстро, как неизбежный приговор. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески загородного дома, окрашивая комнату в бледный, холодный свет. Алёна Игоревна лежала на кровати, всё ещё привязанная, тело онемевшее от ночных "уроков". Импланты
Бабушка жены