последние капли упали на подбородок Алёны, и только тогда она отпустила волосы, отступив назад.
Её отличница — умная, адекватная Варя Шипилова — только что использовала её, как туалет, как игрушку. Алёна подняла глаза, встречаясь с взглядом девушки: в нём был стыд, но и облегчение, и что-то тёмное, новое. Варя быстро натянула штаны и выбежала, не сказав ни слова.
Алёна осталась сидеть, тело гудело, разум — пуст. Каникулы закончились не так, как она думала. Шантажист молчал, но мир уже рухнул. Она вытерлась, встала, посмотрела в треснутое зеркало — на распухшее лицо, на глаза, где стыд превратился в приятие.
Алёна вернулась в свою комнату, тело всё ещё дрожало от пережитого в туалете. Она рухнула на кровать, уставившись в потолок, где паутина трещин напоминала её разбитую жизнь. Каникулы подходили к концу, завтра все разъедутся, но что толку? Шантажист молчал, но Ольга Романова... она была здесь, реальной, как нож в ране.
Дверь скрипнула, и Ольга вошла без стука, её силуэт в полумраке — стройный, уверенный, с той же ледяной улыбкой, что разоблачила Алёну перед всеми. Она закрыла дверь, щелкнув замком, и подошла к кровати, садясь на край. "Алёна Игоревна, — произнесла она тихо, голос бархатный, как шелк, — осталось сделать последнее в нашей новогодней истории. Последнее, и всё закончится."
Слово "последнее" эхом отозвалось в голове Алёны, как спасательный круг. Она села, кивая лихорадочно, глаза заблестели от отчаянной надежды. "Да... да, пожалуйста. Я согласна. Только чтобы это закончилось поскорее." Ад внутри неё корчился, но мысль о финале — о том, что этот кошмар вот-вот завершится — заставила её подчиниться без борьбы.
Ольга улыбнулась шире, её пальцы коснулись руки Алёны, мягко, но властно. "Хорошо. Раздевайтесь и ложитесь на спину." Алёна стянула спортивный костюм, обнажив тело — покрытое синяками, следами укусов и засохших жидкостей, — и легла, позволяя Ольге привязать её к кровати. Веревки — мягкие, но крепкие, из её собственной сумки — развели руки и ноги в стороны, оставив её распятой, уязвимой, как жертва на алтаре. Ольга работала методично, затягивая узлы, и при этом спрашивала, голос низкий, гипнотический: "Ощущаете ли вы себя вещью, Алёна Игоревна? Готова ли принадлежать мне полностью?"
Алёна сглотнула, тело напряглось от унижения, но она кивнула, шепча: "Да... да, Ольга Сергеевна. Я ощущаю себя вещью. Я готова принадлежать вам. Только чтобы это закончилось." Слова вырвались покорно, на "вы" и по имени-отчеству, как будто это было естественно теперь — признание её новой роли.
Ольга погладила её по голове, как любимого щенка, пальцы запутались в волосах, почесывая за ухом. "Хорошая девочка. Моя хорошая вещь." Затем она надела медицинские перчатки — тонкие, латексные, с лёгким хлопком, — и достала из сумки небольшой пакетик. В нём лежали странные силиконовые трубочки, похожие на соломинки для сока: около четырёх сантиметров длиной, с одной стороны мягкие, но абсолютно негнущиеся, как миниатюрные стержни.
Алёна уставилась на них, недоумевая, но Ольга уже смазала одну прозрачной гелем, холодным и скользким. "Расслабьтесь, " — прошептала она, раздвигая ноги Алёны шире. Трубочка коснулась уретры, и Алёна подумала, что это очередная эротическая прихоть — игра, как все предыдущие. Но когда Ольга начала вводить её, давя уверенно, боль пронзила, как раскалённая игла. Алёна зашипела, тело дёрнулось в путах, мышцы сжались в агонии. "Больно! Ольга Сергеевна, пожалуйста, остановитесь!" — вырвалось у неё, слёзы потекли по щекам.
Ольга не остановилась. Она гладила Алёну по животу, круговыми движениями, успокаивая, как ребёнка: "Тише, моя вещь. Дыши глубже. Это необходимо." Давление продолжалось, трубочка скользила глубже в мочевой канал, растягивая, жгуче, вызывая волны
пешка в чужой игре