тошнотворной боли. Алёна корчилась, стонала, но наконец трубка встала на место. "Самое плохое позади, — сказала Ольга спокойно. — Осталась мелочь."
Она смазала вторую трубочку и ввела её в анус. Алена почти ничего не почувствовала. Трубка просто провалилась в ее раздолбленное нутро. Затем овальная трубка — более широкая, гладкая — вошла в вагину почти безболезненно. В уретре всё ещё щипало, но слабее, боль утихала, и Алёна начала успокаиваться, дыша ровно, тело обмякло в веревках.
Ольга сняла перчатки, её улыбка стала почти нежной. "Последнее, моя хорошая. Проглотите одну трубочку." Она поднесла ещё одну к губам Алёны — такую же, силиконовую, негнущуюся.
Алёна не понимала — зачем? Для чего? — но кивнула, открывая рот. "Да, Ольга Сергеевна, " — прошептала она, глотая трубочку, как таблетку, запивая слюной. Она скользнула по горлу, странная, чужеродная, и осела где-то внутри.
Ольга погладила её по щеке, шепча: "Теперь вы навсегда моя. Каникулы закончились, но история — нет. Эти трубочки... они изменят вас. Навсегда."
Алёна лежала, пытаясь осознать слова Ольги, но вдруг трубочка в горле шевельнулась — не просто осела, а начала ползти глубже, словно живая, скользя по слизистой гортани. Она замерла на полпути, застряв, как кость в глотке, перекрывая воздух. Паника взорвалась мгновенно: Алёна дёрнулась в верёвках, тело изогнулось дугой, мышцы напряглись в отчаянной попытке откашлять эту гадость. Кашель вырвался хриплым, сдавленным, но трубка не сдвинулась ни на миллиметр — она сидела плотно, давя на стенки, вызывая рвотные позывы. Слёзы хлынули из глаз, Алёна задыхалась, била пятками по матрасу, верёвки врезались в запястья и лодыжки, оставляя красные полосы.
Ольга наклонилась ближе, её рука легла на вспотевший лоб Алёны, пальцы гладили мягко, успокаивающе, как будто утешала ребёнка с ночным кошмаром. "Тише, моя вещь, — прошептала она, голос ровный, без тени беспокойства. — Не сопротивляйся. Это часть процесса." Другой рукой она достала из сумки небольшой пульт — компактный, чёрный, с несколькими ползунками и кнопками, мигающими тусклым синим светом. Ольга сдвинула первый ползунок вверх, и Алёна почувствовала, как трубка в горле начала расширяться — медленно, но неумолимо, раздуваясь, заполняя всё пространство трахеи, прилипая к стенкам, как вторая кожа. Воздух проходил с трудом, хриплым свистом, горло горело от растяжения, но паника нарастала: Алёна пыталась бороться несколько минут, корчась, кашляя, слюна текла по подбородку, но постепенно сдалась, понимая бесполезность — трубка встала на свое место.
Ольга улыбнулась уголком губ, её глаза блестели в полумраке. "Хорошо, Алёна Игоревна. Теперь вы дышите через меня, в каком-то смысле." Она двинула следующий ползунок — и трубка в анусе ожила, расширяясь, растягивая мышцы изнутри, вызывая тупую, пульсирующую боль, которая эхом отдавалась в животе. Алёна застонала, тело сжалось, но верёвки держали крепко. Затем — вагина: расширение было мягче, почти приятным на фоне предыдущего, но всё равно заставило её ахнуть, ощущение полноты переполнило, как будто внутри выросло что-то чужое, живое. Последним, особенно болезненным, стало расширение в уретре — острая, жгучая вспышка, словно раскалённый прут, но она прошла быстро, оставив после себя ноющее тепло, и трубка прижалась плотно, идеально подогнанная.
"Теперь они плотно прижаты к вашим полостям, моя хорошая, — произнесла Ольга, откладывая пульт и поглаживая Алёну по щеке. — И сейчас начнётся волшебство." Внезапно трубки внутри неё начали холодеть — ледяной холод распространялся изнутри, словно гель, которым они были смазаны, активировался, становясь ментоловым, проникающим в ткани, замораживающим нервы. Холод был нестерпимым, обжигающим, как арктический ветер в самых интимных местах: в горле — удушающий мороз, в анусе — судорожное сжатие, в вагине — волны дрожи, в уретре
Я вернулась в исходную точку