В одном из галактических рукавов Млечного пути, на земной планете, на той её затемнённой стороне, которая отворачивалась сейчас от солнца, на русской кровати два тела разжигались друг на друга, нимало не впечатляя этим вселенную. И тела-то были крохотные, и притяжение их друг к другу отнюдь не сгущало материю и не умело возжечь нормальную термоядерную реакцию, и не способно было запустить ровное и красивое вращение по орбите одного вокруг другого. Жар обоих тел не мог вырваться наружу, пролиться великолепной лавой, засверкать излучающим огнём. Их неловкие сжатия и разжатия, микроскопические проникновения и смешные облизывания не создавали ничего нового для вселенной, которая начинала уж стареть и подумывала об энтропии.
Все эти крупицы, недолговечные и неприспособленные к излучению, упрямо и хаотично ползали по застывшей поверхности планеты, медленно изменяя её. Их существование, и без того мгновенное, было дополнительно раздроблено на участки земной поверхности и на вздорные «вчера», «сегодня» и «завтра», как будто смена освещённых и затемнённых сторон планеты могла бы что-то означать за пределами солнечной системы.
Но зато они изобрели воскресение, сбежав тем самым от вселенского будущего, обеспечив себе гарантированную вечность, и это была убедительная и внушительная победа, и потому вселенная уважительно терпела их.
На горячих простынях старший обнимал младшего. Большой город затих, из открытого окна лениво лился душный и влажный воздух, иногда пробегал сквозняк, и тогда в квартиру из-за реки проникал пряный запах с хлебозавода, туманя голову и сбивая мысли.
— Саша, Сашенька, - шептал дюжий Владимир Всеволодович, умеряя свои бицепсы, чтобы не закружить Сашу, как пушинку, и всё гладил и гладил сашино гладкое смуглое тело с двумя маленькими незагоревшими треугольниками — один над ягодицами, один в паху.
Саша стонал, зажмурив подведённые глаза. По его коже волнами пробегали мурашки, томление нарастало, он потягивался, выгибался, непроизвольно разводил бёдра перед Владимиром, теряя стыд и управление своими чувствами.
Владимир по-военному ловко перевернулся, навис над Сашей, отвёл длинную иссиня-чёрную прядь и поцеловал его. Саша тотчас прижался к нему, вздрогнув от щекотания волосатой груди, приоткрыл вишнёвые губы, засосал поцелуй вместе с языком, а потом тонкими пальцами своими скользнул вниз, отыскал мощный твёрдый хуй Владимира и тронул его, обхватил и сжал.
Огненная залупа неистово вырывалась из пальцев мальчика, но он сдерживал её, словно быка за кольцо в носу. Владимир ухнул, упёрся боком о постель и притянул Сашу к себе спиной, обнял его груди, не переставая целоваться.
Прямо над его сердцем порхала лопатка мальчика, перебиравшего своими дерзкими дразнящими пальчиками, а сам он всё нырял и нырял языком в вишнёвый рот, наполняя обе горсти нежным цветением и нежным отвердением.
У Саши свело шею от поцелуев вполоборота, соски его и писька встали. Очередная сладостная волна накатила на него, и он сильно выгнулся, простонав, не в силах управлять своим телом, убегая губами, скользнув щекой по щеке Владимира, рассыпая пудру.
Владимиров хуй, освободившись, упёрся меж ягодиц мальчика, вне себя прогнувшегося и разведшего бёдра.
Никакого другого действия обоим не оставалось, как одному войти в другого.
И Саша был взят, осторожно, медленно, но твёрдо и неуклонно. Несмотря на то, что во время объятий его дырочка успела увлажниться, мальчик сжал зубы от боли. Пронзённый, он мгновения, показавшиеся ему вечностью, прислушивался к своему телу, пока оно не заявило о капитуляции. Новая власть начала движение, рассылая свои строгие указы во все стороны, требуя подчинения и содействия, а грубый командир всё оказывал и оказывал давление, настойчиво пробиваясь и пробиваясь проторенной тропой к пьянящему пенящемуся Лукоморью.
Владимир Всеволодович ебал Сашу, обняв его за груди, и прислушивался к его всхлипываниям, чтобы убедиться в удовлетворении мальчика.
Моим первым, стал пожилой мужчина