сжимала мышцы, выдавливая сперму наружу — белые ручейки текли по бёдрам, капали на пол.
В какой-то момент она легла на спину, закинула ноги мне на плечи, широко раздвинула их.
— Глубже… трахай меня как последнюю шлюху… — шептала она, глядя мне прямо в глаза.
Я вошёл в неё резко, до конца, начал долбить — быстро, сильно, каждый толчок сопровождался влажным шлепком. Она кричала, царапала мне спину, кусала плечо.
— Ещё… ещё… не останавливайся… кончи в меня… заполни…
Я кончил внутрь — сильно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, выжимая каждую каплю. Когда я вышел, сперма сразу потекла обратно — густая, белая, смешанная с её соками.
Она собрала её пальцами, поднесла ко рту и слизала, глядя на нас всех по очереди.
— Кто следующий? — хрипло спросила она, улыбаясь опухшими губами. — Я ещё не наигралась…
Кульминация
Антонида Алексеевна лежала на спине, ноги широко разведены и привязаны ремнями к ножкам железной кровати — старыми, потрёпанными кожаными ремнями, которые кто-то из пацанов нашёл в углу подвала. Руки тоже зафиксированы за головой, запястья стянуты вместе и привязаны к изголовью. Грудь тяжело вздымалась, соски торчали твёрдыми тёмно-коричневыми бугорками, живот подрагивал, а между бёдер всё было мокрое, красное, опухшее — губы раскрыты, клитор набухший и блестящий, из влагалища и ануса медленно сочилась густая белая смесь спермы и её соков.
Она тяжело дышала, губы приоткрыты, глаза полузакрыты, но в голосе уже звучала не усталость, а новый, жадный голод:
— Ну же… вы же не закончили… я ещё хочу… глубже… сильнее… чем ваши члены…
Валик первым заметил пустую пивную бутылку — классическую «тройку», тёмно-зелёное стекло, узкое длинное горлышко, расширяющееся к толстым плечам. Он поднял её, повертел в руках, ухмыльнулся.
— Смотри-ка, Антонида Алексеевна… родная. Такая же, как ты — узкая сверху, широкая внизу.
Она дёрнулась в ремнях, но только выдохнула:
— Не шути так… страшно… но… давай…
Валик опустился между её раздвинутых ног. Сначала он просто водил холодным стеклом по внутренней стороне бедра — медленно, от колена вверх, оставляя влажный след от конденсата. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели ещё сильнее, живот втянулся.
— Холодно… — прошептала она.
— Сейчас согреется, мамочка.
Он приставил горлышко к самому входу во влагалище. Не вставлял — просто держал, слегка надавливая. Губы начали медленно обтекать стекло. Один сантиметр, два… Она дышала часто, прерывисто, губы дрожали.
Костян наклонился и начал тереть её клитор — круговыми движениями, средним и указательным пальцами, с сильным нажимом. Антонида застонала длинно, низко. Бёдра задрожали. Валик чуть провернул бутылку вокруг оси — и горлышко провалилось внутрь на пять-шесть сантиметров. Она ахнула, выгнулась дугой, ремни скрипнули.
Валик начал двигать бутылку — медленно, длинными толчками: почти до плечиков наружу, потом обратно, каждый раз чуть дальше. Стекло уже блестело от её соков. Когда широкая часть бутылки (самое толстое место) начала входить — где-то на семь-восемь сантиметров вглубь — она каждый раз издавала короткий вскрик, похожий на всхлип.
— Видишь, как красиво расходятся губы? — показал Серега, раздвигая её половые губы пальцами с двух сторон, чтобы всем было видно. Влагалище плотно обхватывало тёмно-зелёное стекло, края входа побелели от напряжения, маленькие капельки сока стекали по бутылке.
Лёха наклонился и начал лизать клитор прямо над бутылкой — быстрым, жёстким языком, иногда прикусывая. Антонида сразу забилась, закричала:
— Не могу… сейчас… сейчас кончу… не останавливайся… глубже бутылку… пожалуйста…
Валик втолкнул бутылку ещё дальше — уже почти до середины, где начиналась самая широкая часть. Живот у неё заметно округлился — было видно, как стекло давит изнутри. Она стонала уже не от боли, а от какого-то дикого,
Ловушка большого города