её киска, сжимая дилдо, выплеснула поток теплой жидкости на ковер. Конвульсии долго трясли её, прежде чем она обмякла, безвольная и опустошенная.
Он дал ей отойти, полежать, поплакать тихо. Сам расхаживал по комнате, его огромный член торчал из ширинки, напряженный, темно-багровый, с толстыми синими венами. Он был похож на орудие пытки, и Марк им гордился.
Потом подошел, выключил и вытащил дилдо. Его место должно было занять настоящее. Он развязал её ноги от столика, но оставил руки скрещенными за спиной. Перевернул на живот, подсунул под её бёдра пару декоративных подушек с дивана, так что её попа оказалась высоко задранной, а лицо уткнулось в ворс ковра. Он встал на колени сзади, провел головкой члена по её разгоряченной, растертой, мокрой от соков и слез щели.
— Ну что, девочка, — прохрипел он. — Хватит игрушек. Пора дать тебе почувствовать настоящего мужика.
И он вошёл. Не входил, а вбил себя в неё одним мощным, резким толчком, разрывая её изнутри, заполняя до отказа. Её крик был оглушительным. Он схватил её за волосы у затылка, закрутил в кулак, оттянув голову назад.
— Принимай, сучка! Всю! Глубже!
И он начал двигаться. Это не было любовным актом. Это был насильственный захват, утверждение власти. Каждый его толчок, всем весом тела, вгонял его в неё до основания, бил в матку. Звук был громким, влажным, похабным – шлепки его живота о её ягодицы, хлюпанье её переполненной киски. Он стиснул её бока, впиваясь пальцами в мягкую кожу, оставляя синяки. Она визжала под ним, но визг постепенно переходил в прерывистые, хриплые стоны. Её тело, уже познавшее навязанный оргазм, начинало откликаться на эту грубую, животную плотскую связь.
— Чей ты член чувствуешь? – рычал он, ускоряя темп, чувствуя, как его собственное удовольствие нарастает, как горячая лава в животе. – Чей? Скажи!
— Твой! – выдохнула она, и это было похоже на капитуляцию.
— Чей? Громче, шлюха!
— ТВОЙ, МАРК! ТВОЙ! – закричала она в пол, и её крик был полон отчаяния, боли и какого-то дикого, извращенного экстаза.
Это было то, что он хотел услышать. Он навалился на неё всей тушей, придавив к полу, и пошел в последнюю, бешеную атаку. Его удары стали короткими, частыми, неистовыми. Он чувствовал, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг него, как её ногти впиваются в ковер. И тогда его накрыло. С низким, хриплым рёвом, похожим на стон раненого зверя, он вогнал себя в неё в последний раз и выпустил внутрь горячие, обильные потоки своей спермы, заполняя её, метя, как территорию.
Он пролежал на ней ещё несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как её маленькое тело трепещет под ним в остаточных судорогах. Потом с грохотом поднялся, с трудом отдышавшись. Посмотрел на неё. Она лежала лицом в ковре, её спина и попа были покрыты красными пятнами от его рук, сперма стекала по её внутренней стороне бедер на ткань. Её руки все ещё были скреплены за спиной. Идеальная, сломленная кукла.
Он наклонился, отщелкнул стяжки на её запястьях. На коже остались глубокие красные борозды.
— Ну всё, соседушка, — сказал он, шлепнув её по заднице, уже начавшей синеть. – Урок окончен. Смой с себя моё семя. И помни... сосед всегда рядом.
Он потянул штаны, застегнул ширинку и, не оглядываясь, пошел к выходу, оставив её лежать на полу в луже её стыда, его спермы и их общих соков.
...
В своей душной берлоге Марк облизнул губы и потянулся к пачке сигарет на столе. Фантазия была сочной, детальной, будто он только что вернулся оттуда, а не лежал все это время на диване. Он закурил, выпустил
Wellcome, baby!