В мастерской Виктора Верочка и Регина переплетаются в страстной игре тел и искусства, где границы между творением и плотью стираются под звуки гитары и запах краски.
— --
Полумрак мастерской Виктора плотно слипался с сумерками, лившимися через высокое окно-арку; в воздухе висел густой букет из портвейна, сырого холста и табачного дыма, словно сама комната выдохнула после долгого запоя. На потёртом бархатном диване, едва подсвеченном настольной лампой, неподвижно возлежала Верочка: худая, с узкой талией и круглыми бёдрами, которым позавидовала бы любая героиня старинных картин. Кожа её поблёскивала лёгким потом, меж лопаток дрожали мелкие кристалики соли, на губах играла едва заметная усмешка наркотического забвения. Грудь поднималась и опускалась размеренно; соски затвердели от прохлады, но Верочке было всё равно — она чувствовала на себе прожигающий взгляд художника и наслаждалась этим ощущением, подставляя тело уединённому свету.
Виктор стоял совершенно обнажённым у мольберта, упругий живот блестел от пролившейся краски, а волосы на груди курчавились, будто сам холст отпустил кисти в свободное плавание. Левая рука ловко вертела кисть, правая временами подкручивала палитру; масло сочилось алым ручейком, смешиваясь с охрой, стекая кистью по груди модели, что он наносил на полотно широкими мазками. Всякий раз, когда он отшагивал назад, пульс его учащался: взгляд впивался в каждую впадинку Верочкиного тела, отслеживал, как мышца бёдра слегка дрогнет, как розовый сосок поднимется вверх, ожидая неизбежного прикосновения красок. Искусство и похоть сплетались в крови как два вина в одном бокале.
Внезапно тяжёлая дверь скрипнула, и в проёме возникла Регина — высокая, выдающе соблазнительная брюнетка с бархатной кожей и бёдрами, обтянутыми тончайшим шёлком юбки, под которым, как показывал призрачный свет, ничего не скрывалось. В правой руке она несла крошечный кулёк м wax paper с «винтом»; лёгкий аромат химии подплыл к запаху краски, как провокационная нота в концерте застолья. Регина закрыла дверь пяткой, бесшумно опустила свою трофейную дозу на столик возле бутылки портвейна, затем подошла к Виктору сзади, прижимаясь грудью к его плечу. Губы её нашли затылок, руки — грудь, скользнули по животу и остановились в самом центре его возбуждения; пальцы обвили упругий ствол, будто споря с кистью за право творца.
— Искусство требует жертв, — прошептала она, голос был густ, как разогретая смола, — но сегодня, кажется, ты сам хочешь стать частью полотна.
На диване Верочка открыла глаза, хихикнула, прикусив губу. Её руки без смущения легли на свои соски: она подпёрла подушку под спину, поднялась на локоть, вытянув стройные ноги. Каждый её сустав словно кричал «ура» под действием наркотика и любования; она уставилась на соединённые силуэты Виктора и Регины и широко расставила бёдра, демонстрируя тёмный треугольник влажности между ними.
Регина ухватила Виктора за бёдра и, не отпуская, опустилась на колени; её язык провёл от основания члена до самой головки, затем губы обхватили палитру плоти, втягивая воздух, как будто хотела сыграть фортепианное каденцио на коже. Виктор застонал, но не упустил кисть — левая рука с силой провела широкий мазок по холсту, оставляя алый ручеёк, будто кровь под кожей искусства сама себя обнажила. Он отступил на полшага, давая Регине простор, но та лишь усилила темп, скользя вниз, втягивая яйца, возвращаясь к головке. Вера, видя их игру, задохнулась от нежности к себе: она скользнула с дивана, подползла к Регине сзади и, приподняв юбку музы, уселась прямо на выставленный, без трусиков, рот.
— Ты ж её, Регинка, — прохрипела Верочка, качаясь тазом. — Давай, оближи мою дырочку, пока сама сосёшь.
Рот Регины наполнился влагой и запахом Веры; она, не выпуская Виктора, задрала подбородок, языком вошла в
Пойманная ментами (Это было в Ташкенте)