После случившегося Фёдор оторвался от своей матери, как будто понимал, что оба они совершили что-то крайне плохое.
Окоченев от стыда, мальчик выпорхнул из объятий женщины и тихонько спросил:
– Мамуль, можно я погуляю? – неуверенно процедил парнишка, разглядывая, как широкие, минуту назад, уголки алых губ вдруг свернулись в замок.
Римма сидела, скрючившись, сжав свои длинные руки, и просто смотрела на стройку за окном. Точно контуженная, мать не откликалась на голос сына и, как заворожённая зимняя фигура, монументом сидела за столом, сжавшись в бесформенный клубок.
Её когда-то длинная и суровая фигура в мгновение превратилась в блеклую тень.
Федор решил не тормошить маму, будто чувствуя в воздухе едкие испарения бензина.
– Я погуляю, мам, – произнёс Федор и быстро выбежал из кухни к себе в комнату.
По пути в детскую мальчик увидел всё тот же закрытый кабинет отца, из которого доносились странные звуки. На миг ему показалось правильным рассказать всё папе и зайти в комнату.Однако механические голоса с радиопомехами и какой-то противный, неузнаваемый смех отца пугали пуще прежнего, так что желание войти к папе тут же улетучилось.
У себя в комнате Федор быстро ринулся к собственному шкафу. Ему казалось, что вот-вот вернётся та «строгая» мама и накажет его за её же слабость. Эмоции перемешивались в бурный коктейль из недопонимания, интриги и стыда, но самой страшной из них было нечто другое. Интерес.
Что-то случилось тогда, когда их губы соприкоснулись и связались в безумный узел странной любви. Что-то сладкое, дикое, как дикая вишня, вонзилось в их сердца ножом.
«Может ли сын так любить маму?» – спрашивал у самого себя Фёдор, в третий раз не попадая лямкой ремня в собственную пряжку.
Тотчас откуда-то со стороны произошёл удар. Глухой, но звонкий, похожий на падение чего-то очень тяжёлого.
«Неужели мама?» – пронеслось в голове у мальчика, едва собравшегося сбежать из дома. Фёдор тут же развернулся и аккуратно вышел в дверной проём детской, ожидая сурового наказания, но... Тишина. Она пугала сильнее любого крика. В коридоре между комнатами стояла удивительная тишь, изредка прерываемая тиканьем часов и радиопомехами из дальнего кабинета отца. В тёмном, неосвещённом люстрами коридоре, одетом в малахитовые обои, не было и писка.
В зимней полутьме мальчик на миг ощутил безопасность.
«Стройка», – мелькнуло у него в голове. «Оттуда был удар», – подумал Федор и выдохнул. Время от времени тревога липкой вязью накатывала на него.
Щекотала спину, рёбра, засушивала слюну во рту, нервно щипала за пятки, как гусь. Всегда в четыре часа вечера парнишка слышал громкие шаги мамы и понимал только одно: два часа занятия алгеброй.
Сейчас же по всей квартире распласталась атмосфера безликой, бесформенной пустоты, которая, подобно резине, окутывала весь дом. Всю семью.
Мама была на кухне. Но от неё там не исходило ни звука. Не было гулко льющейся воды из крана или бульканья супа в кастрюле. Только абсолютная тишина.
«Алгебра подождёт», – сказал про себя мальчик и подошёл к прихожей, чтобы одеться.
Надев своё драповое пальто, меховую шапку и валенки, парнишка впервые с чувством безопасности вышел из дома.
Тем временем Римма сидела на стульчике и думала только об одном: «Зачем я это сделала?»
Отец же сидел у себя в кабинете и писал свой роман под ритмичную музыку из радиоприёмника, настежь открыв створки окна, чтобы прогнать сизый дым от сигарет.
Геннадий с чувством вдохновенного упорства дописывал очередную глупую сцену в своём романе про войну. Ему всегда казалось, что он рождён для писательства, что он почти копия своего многоуважаемого учителя – Михаила Шолохова. Однако все, кто когда-либо читал отрывки из его романа, с горящими от стыда щеками смеялись от наивности
Счастливая семья