Феде было физиологически страшно находиться в квартире, и хоть пока ещё ничего не предвещало беды, мальчишка знал, что бытовые конфликты его родителей и родителей в целом не зависят ни от кого. Они просто происходят, а он, как самый младший, получает войну с обеих сторон.
Неуверенной походкой юноша добрался до ванной, раздевшись перед этим. Маленькая ванная тут же запахла приятным, сладковато-горьковатым ароматом мятного порошка, мыла и шампуней.
Помыв руки, Федя вышел на кухню и увидел, как мама села на его сторону, оставив свой розовый стульчик для сына.
Женщина сидела за столом и быстро разрезала прямоугольную буханку белого хлеба. На, как всегда, прекрасно прибранном столе уже громоздились две порции супа: для него и для мамы. Оранжевый свет люстры падал на тёмное окно и засвечивал уличный пейзаж.
Сев за столик, Федя заметил едва уловимую мамину улыбку, пробивающуюся из строгой мимики аристократического лица.
Её рыжие волосы, как огонь, горели в периферии зрения и растекались, как новогодний фейерверк.
– Сметану дать? – спросила Римма, встав из-за стола и, подойдя к холодильнику, около Федора пожурила по-матерински мальчика за волосы.
– Если можно, – глотая горячую ложку борща, произнёс Федя, дрыгая ногой под столом от какого-то смущения, словно он в чужой квартире.
Мама тут же взяла баночку со сметаной и, взяв чистую ложку, сама положила белое наслаждение в красную, пылающую паром от картошки и говядины тарелку с борщом.
– Кушай на здоровье, – бросила Римма, сев обратно за стол и мельком коснувшись взглядом сына, смотрящего на её длинные красивые ноги в синих узких брюках.
Женщина не осудила парня, а просто произнесла:
– Как прогулка? Говорят, мама твоего Женьки поженилась? – искусственно смеясь, сказала мама, положив руки на подбородок и любуясь Федей.
– Ну и правильно. Мужья обязаны быть мужьями не только по любви, но и по паспорту! – грозно проговорила Римма, явно упрекая или намекая на Геннадия. – Что ещё было? Тебя целый день не было. Давай, рассказывай, – по-дружески произнесла мама, положив руку ему на ладонь, в которой Федор держал любимую кружку чая.
Юноша чуть побледнел. Казалось, будто маму подменили или выключили.
– Мам...
– Да?
– Ты не обижаешься? – спросил Федя.
– На что? – с тревожным оттенком в голосе прозвенела Римма.
– Ну... – произошла небольшая пауза. Дама побледнела и потускнела, глаза стали прыгать с одного места на другое, а нога под столом затопала. – За то, что я ушёл, не сделав номер по алгебре? – услышав выдох матери, проговорил мальчик.
Римма буквально выпорхнула из цепей тревоги и потерянности и снова посветлела. Её потускневшие синие очи в линзах стали блестеть, а улыбка впервые стала греть Федю, как камин.
– Всё в порядке. Главное, ведь, что ты помнишь об этом? Так? – спросила женщина, играя своей ладонью с рукой мальчика.
– Так... Мама.
Во рту борщ буквально исцелял мальчика и каким-то божественным образом вселял уверенность, что всё, что произошло сегодня, – просто сон, случайность, которая происходит со всеми семьями в СССР.
– Как же я скучаю порой по тебе во время гастролей. Всю жизнь на колёсах или в самолёте, и всё это, чтобы обеспечить нам хорошую жизнь, милый, – сказала она без упрёка, но с чистой интонацией гордости в душе. – Пока
Тайные записки 1836-1837 годов. Отрывки.