провёл наконец-то обычные и одновременно прекрасные часы вечера с друзьями.
***
Это была великолепная прогулка. Впервые за столь долгий период Федя вырвался из диктаторских жвал матери и смог просто душевно отдохнуть с ребятами, которых знал всю жизнь.
– Пока, Федос, – произнесли высокие парни, смахнув крупинки снега с серых пальто и шапок. – Маме привет, – добавил розовощёкий Кирилл.
– Хорошо, – произнёс Федя и пожал руки друзьям, снова ощущая в червоточине души этого гнусного паразита, напоминавшего о странном коте и ещё более странном поцелуе с матерью.
На улице уже горела ночная зимняя синева. Луны не было видно, и темень января лишь изредка отступала под тревожные, тусклые фонари, обливавшие оранжевым маревом снег.
Кружилась небольшая вьюга, и во дворе собралось достаточное количество людей.
Кто-то шёл после яркой прогулки, как и Федя, в тёплый уютный дом, где уже кипел горячий чай с мёдом и ватрушками. Кто-то откапывал собственный автомобиль и ковром закрывал лобовые стёкла. Кто-то просто проветривался. Таким человеком стал отец Геннадий, стоявший у подъезда и куривший «Беломорину». Он был одет в большую овчинную дублёнку и синее трико с катышками.
– Ну, здравствуй, сына, – произнёс он с каким-то странным наплывом то ли тревоги, то ли агрессии в голосе. – Чего так долго-то? Мать вся на нервах уже, весь дом крушит.
– Прости, пап... – тихо произнёс сын, слыша, как стучат его коленки. – Мама сильно злится?
Тёмно-синяя улица походила скорее на другую планету, чем на домашний двор. Ядовитые крючья холода хватались за мягкую кожу на лицах Федора и Геннадия.
Вокруг ковырялись с десяток мужчин под капотами автомобилей и ругались, искря огнём своих зажигалок.
– А ты думаешь, мне нравится здесь стоять? – произнёс отец, выдыхая синий дым вместе с густым паром из-за стужи. – Всё вдохновение мне испортила... сука. Молю Бога, чтобы она уже свалила на свои гастроли. – пробормотал отец и, завидев своих подвыпивших соседей, подплывавших под трескотню бури к нему, произнёс: – Иди давай... Не беси меня и её.
– Но па...
– Всё!
Федор тоскливо, в тревожной апатии, сжавшись точно от поднятого мешка картошки, ступал медленно по парадной. Сверкнув железной дверью, мальчик опять почувствовал тот же рыбный аромат с примесью котлет с луком. Помимо еды, в ноздри ударили и оттенки сырости с каким-то гнилым послевкусием.
Ступая по лестнице, склонив в грусти голову, Фёдор увидел следы кошки.
«Неужели он? Хрен с ним», – произнёс Федор, слыша, как на первом этаже из тонких, обитых дерматином дверей вытекает наружу шум телевизоров и радиоприёмников с гулкими возгласами.
За каждой из дверей была своя, уникальная судьба и в то же время похожая, как и миллионы других в СССР.
Мальчик нехотя поднимался, слыша, как удары молоточков в висках с каждым шагом бьют всё сильнее. Ощущал, как пот льётся вперемешку с талой водой от снега. Представлял, что вот-вот дойдёт до сорок седьмой квартиры и как только встретит мать – получит приговор.
Дошёл. Постучал.
***
В дверях его ожидал человек. Со странностями. Римма стояла и безэмоционально смотрела на него. Оба они переглянулись, но разговор начала именно мама.
– Решил пропустить алгебру? – строго вопрошала женщина без той странной любви в голосе.
В какой-то степени мальчик даже обрадовался такому повороту событий. Пусть так, нежели та «контузия». По крайней мере, эту маму мальчик знал.
– Просто с ребятами решил погулять. Давно не виделись.
– Ну, ясно. Чего в дверях-то? Заходи, – сказала спокойно женщина в домашних синих брюках и лёгкой белой кофточке.
Сын закрыл дверь и быстро разулся, чтобы мама не увидела его мокрую от снега обувь. Сейчас он шёл по минному полю, где любая
Властная госпожа Елизавета