Лето вливалось в трехкомнатную квартиру на четвертом этаже густым, тягучим сиропом. Воздух в комнатах был неподвижным и тяжелым, даже сквознячок от открытой настежь балконной двери в зале не приносил прохлады, а лишь гнал из угла в угол запах пыли и старого паркета. Илья весь день метался между двором, где гоняли мяч, и прохладным экраном компьютера в своей комнате, радуясь безграничной свободе каникул.
С утра ушел на работу отец, Сергей, — он работал охранником на складе сутки через сутки. Наталья, мама, в легком ситцевом сарафане в мелкий цветочек, без бретелек, хлопотала по дому. Наталья была невысокой, но пышнотелой, ее фигура — это были не резкие, спортивные линии, а плавные, округлые, словно вылепленные из густого теста, холмы и долины. Даже этот простой домашний наряд лишь подчеркивал эту природную избыточность форм. Грудь, полная и тяжелая, под тонкой тканью сарафана не нуждалась в лифчике — ее очертания были ясными, соски слегка выпирали темными точками. При каждом ее движении — когда она тянулась к верхней полке шкафа, нагибалась к духовке или просто поворачивалась — груди мягко колыхались, а ткань натягивалась, обрисовывая их округлую форму. Талия, напротив, была относительно тонкой, что лишь акцентировало пышность бедер и ягодиц. Зад, большой, круглый и упругий, заполнял собой заднюю часть сарафана так, что швы слегка натягивались на его выпуклостях. Когда она проходила мимо, Илья, сам того не осознавая, иногда отмечал про себя, как покачиваются эти две полные половинки под ситцевой тканью. Ее темные, густые волосы, отливающие глубокой синевой, как крыло вороны, были собраны в небрежный, слегка растрепавшийся пучок на затылке, но короткие, непослушные пряди выбивались у висков и на шее, влажные от жары и прилипающие к коже. Лицо у нее было миловидным, с большими карими глазами и полными, всегда чуть приоткрытыми губами, которые она часто облизывала, когда была сосредоточена.
Дед Петр Павлович приехал тремя днями раньше из своего провинциального городка. Встретили его с радостью — накрыли в первый же вечер праздничный стол с домашними соленьями, жареной курицей и картошкой. Дед, седой как лунь, но сухой и жилистый, в отглаженной клетчатой рубашке и темных брюках, оказался бодрым стариком. Он играл с Ильей в шахматы на балконе, за доской из желтого пластика, бил его королем и смеялся хрипловатым, грудным смехом. С Натальей он разговаривал вежливо-галантно, хвалил ее стряпню, интересовался работой в бухгалтерии. Когда возвращался Сергей, усталый и молчаливый, они говорили о машинах, о ценах на запчасти, о покосившемся заборе на даче у деда.
Но Илья, от нечего делать стал замечать странные детали. Когда мама, нагнувшись перед телевизором, пыталась воткнуть вилку в разъем, дед, проходивший в этот момент по залу, замедлял шаг, и его взгляд, обычно быстрый и насмешливый, будто прилипал к изгибу ее спины, к обнаженным плечам. Рука его при этом иногда непроизвольно опускалась к поясу, и пальцы слегка потирали ткань брюк. Или за обедом, слушая Наталью, он мог отвести глаза на ее грудь и застыть на секунду, губы его под седыми усами чуть шевелились, будто пережевывая невидимые слова. Илья смущенно отводил взгляд, чувствуя неловкость, смысла которой понять не мог.
На третий день визита, к девяти часам вечера, они ужинали на кухне. Сергей был на работе, должен был вернуться только завтра к обеду. На столе под пластиковой скатертью в горошек стояли почти пустая супница, тарелки с остатками борща, блюдо с нарезанными помидорами и огурцами, горка черного хлеба. В углу гудел холодильник, а на подоконнике, за сеткой от комаров, тускло светился фонарь во дворе.
Ветер, кровь и серебро