ли шорох, то ли приглушенный стон, то ли сдавленное бормотание. Потом — четкий, низкий женский вздох, обрывающийся на полуслове, будто его зажали ладонью.
Сердце у Ильи застучало где-то в висках, сухо и часто. Он медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошел к двери. Остановился в шаге от нее. Из-за двери теперь ясно слышались голоса, шепот, перебиваемый тяжелым дыханием.
— Тихо, тихо... все хорошо, — ответил густой, хрипловатый бас деда. — Расслабься... вот так...
Послышался звук, похожий на шлепок по голой коже — не громкий, но сочный. И тут же короткий, заглушенный вскрик.
Илья почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Любопытство, острое и жгучее, смешалось со страхом. Он опустился на корточки. Замочная скважина в старой деревянной двери была достаточно широкой. Он прильнул к ней глазом.
Сначала увидел лишь размытый желтый круг света от настольной лампы на тумбочке. Потом зрение сфокусировалось.
Он увидел кровать. Большую двуспальную кровать родителей. На ней, на спине, раскинувшись, лежала мама, Наталья. Она была полураздета. Ее ситцевый сарафан был собран в складки на талии, открывая полностью голое тело ниже груди. Сама грудь, большая, белая, с темными, набухшими сосками, была обнажена. Ее ноги были широко раздвинуты, согнуты в коленях, ступни упирались в простыню. Лицо ее было повернуто в сторону двери, глаза закрыты, но веки подрагивали. Губы были приоткрыты, из них вырывалось короткое, прерывистое дыхание.
Над ней, нависая, сидел на корточках между ее ног дед, Петр Павлович. Он был голый. Его клетчатая рубашка валялась на полу вместе с майкой. Его торс, жилистый, с седыми волосами на груди и впалым животом, был смуглым и морщинистым. Темные брюки и нижнее белье были сброшены и валялись на кровати. Илья, широко раскрыв глаза, увидел то, от чего у него перехватило дыхание.
Между ног у деда, в гуще седых, жестких волос, стоял огромный, напряженный член. Он был не просто большим. Он был огромным, толстым, с мощными, вздувшимися венами. Цвет его был темно-красным, почти бордовым, а крупная, будто луковица, головка имела темно-лиловый оттенок и была полностью обнажена, блестя от влаги. По размерам он и правда напоминал толстую, спелую колбасу-салями, но был живым, пульсирующим, устремленным вверх.
Дед держал его одной рукой у основания, а другой, кажется, водил пальцами между маминых ног, потому что она вздрагивала и тихо постанывала. Потом он придвинулся ближе, наклонился, и Илья увидел, как тот темно-красный, огромный член коснулся того места между маминых бедер, которое всегда было скрыто. Наталья резко вдохнула, ее тело напряглось.
— Легче... ох... — простонала она.
— Сейчас, сейчас, родная, — прошептал Петр Павлович, и начал медленно, с явным усилием, входить в нее.
Илья сквозь тонкую дверь услышал отчетливый, влажный, хлюпающий звук. Мама закинула голову назад, ее шея вытянулась, вены на ней набухли. Руки ее сжали простыню по бокам от тела.
— Уххх... Петр... — вырвался у нее долгий, стонущий выдох. — ПодожАААХ... не сразу... весь не влезет...
Но дед не останавливался. Он подавал бедрами вперед, медленно, но неумолимо, и его член, казалось, исчезал в ней, поглощался ее телом. Натальино тело затряслось мелкой дрожью.
— Кончаю... — зашептала она, и голос ее сорвался на визг. — Сейчас кончаААхн, с самого начала... ох!
Ее бедра задергались в непроизвольном, быстром ритме, она закусила губу, но стоны прорывались наружу. Казалось, все ее тело охватила судорога наслаждения.
— Тихо, тихо ты, — прошипел дед, продолжая свои глубокие, размеренные толчки. Его лицо было красно, на лбу выступил пот. — Илюша спит. Веди себя потише, а то разбудишь.
Тогда я узнала всю прелесть секса