и его взгляд, яркий и цепкий даже в полумраке, скользнул по ее плечам, по вырезу сарафана. — В твои годы надо цвести, а не увядать в четырех стенах. Ты ж красавица. Сергей мой, конечно, молодец, крепкий мужик, труженик... Но ему бы твою красоту больше ценить. Баловать.
Он выпил половину стопки, медленно, смакуя. Затем одна его рука исчезла под столом.
— Вы что, Петр Павлович... — Наталья попыталась засмеяться, но смешок вышел коротким и сухим. Она взяла свою стопку и сделала еще один глоток, на этот раз решительнее.
— Правду говорю, — настаивал дед. Голос его стал ниже, интимнее, будто они сидели не на кухне, а в закрытой комнате. — Я, пока тут живу, просто глаз не могу отвести. Настоящая русская краса, что в сказках описывают. Кровь с молоком. Редко теперь такое увидишь.
Он отпил еще, его стопка опустела. Не спрашивая, он потянулся к бутылке, чтобы налить третью. Рука его при этом слегка дрогнула, и струйка коньяка плеснула на скатерть, оставив темное пятно.
— Ой, прости, запачкал.
— Ничего, — машинально сказала Наталья. Она сидела очень прямо, скрестив руки на груди, словно защищаясь. Ее стопка была еще почти полна. Лицо, обращенное к деду, было напряженным, губы плотно сжаты.
Илья в коридоре замер, боясь пошевелиться. Он видел, как дед, налив себе, откинулся на стуле. Его левая рука лежала на столе, а правая исчезла под столешницей. Плечо едва заметно, но ритмично покачивалось вперед-назад. Взгляд его, остекленевший и тяжелый, не отрывался от Натальи. Он смотрел не в глаза, а куда-то ниже, на сцепленные на ее груди руки, на открытый вырез сарафана.
— Ну что ж ты не пьешь, красавица? — просипел он. — Вино даму красит. А такой даме... оно к лицу.
— Пойду проверю Илюшу, — вдруг сказала Наталья, и начала вставать.
Илья осторожно выскользнул из коридора и на цыпочках пробрался в свою комнату. Он лег на кровать, уставившись в потолок. В ушах еще стоял хриплый голос деда: «Ты ж красавица...». Он закрыл глаза, пытаясь представить завтрашний день, возвращение отца, их поход в парк. Но перед внутренним взором упрямо вставала другая картина: желтый свет под вытяжкой, квадратная бутылка, тяжелый, неподвижный взгляд седого человека и напряженная, застывшая спина матери. Он перевернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и попытался заснуть.
2
Илья проворочался в постели больше часа. Жара, стоявшая днем, к ночи не спала, а лишь сменила качество — из сухого пекла превратилась в густую, влажную духоту, пропитавшую одеяло и простыню. Илья скинул одеяло на пол, лежал в одних трусах, но легче не становилось. В животе неприятно ныло — то ли от жирного борща, то ли от вечернего волнения. Мысли крутились, как белка в колесе: странный взгляд деда за ужином, маслянистый блеск в его глазах, напряженная спина матери.
Он встал, потянулся. Пол под босыми ногами был теплым, почти горячим. Нужно было сходить попить. Илья вышел из комнаты в темный коридор. Из-под двери в гостевую комнату, где спал дед, свет не пробивался. На кухне тоже было темно и пусто. Он зашел, нашел на столе почти полную пластиковую бутылку с водой, отхлебнул из горлышка. Вода была тепловатой, но утолила жажду. Поставив бутылку, он прислушался. Тишина была густой, но не абсолютной. Где-то за стеной ехал лифт, с далекой улицы доносился гул редкой машины. А еще... еще был какой-то другой звук. Не извне, а из квартиры.
Он замер. Звук доносился из-за двери родительской спальни. Дверь была прикрыта, но из щели снизу лился узкий, желтый луч света. И звук — неясный, прерывистый. То
Настя и Мелисса.