Я указал на проём в свою комнату, а там — на торжественно застеленный диван. Женька сморщила носик, охватив себя руками. Минутку постояла, раздумывая и сомневаясь. Потом вздохнула будто печально и начала раздеваться.
Сама! Мы с Пашкой так и обмерли рядом. Она расстегнула молнию, взялась за пояс и, качая бёдрами, стянула на пол свои джинсы. Попка под ними, вернее задница великолепных размеров, оказалась облечена в простые светлые трусики, которые показались лично мне весьма привлекательными в таком контексте. Откормленный животик упирался в резинку и уходил покато между ног в пышно выпуклый холм. Потом зацепилась руками и стянула через голову футболку, при этом груди в лифчике сначала потянулись вверх, а потом, освободившись, грузно ухнули обратно, заворожив нас этим действием. Ну и в заключение завела руки за спину и, о боже, скинула ловким движением лифчик, выкатив нам в глаза свои крупные круглые белые и сочные груди. Розовые соски разъехались в стороны, делая вид Женьки каким-то уязвимым и беззащитным. Я уже пялил глаза в предвкушении того, как она сейчас снимет свои трусы, но тут Женька оказалась верна женским принципам и оставила эту деталь гардероба нетронутой. Всё же трусики должен снимать мужчина в знак настойчивого желания. И я бы не отказался в таком участвовать.
Оказавшись практически голой, Женька зябко обняла себя руками, закрывая резко затвердевшие соски, и прикрикнула на нас:
— Что стоите?
А мы были в шоке. Лично я никогда не видел настолько голую молодую девку, так чтобы ощущать запах её кожи! Уже этих впечатлений хватило бы на неделю дрочки, чтобы не открывать интернет.
Но сейчас от нас требовалось мужество, и мы, как два призывника по команде, стали снимать с себя нехитрые одежды. Через мгновение, как на медкомиссии, уже стояли перед девушкой совсем-совсем голенькие.
Ну как девушкой. Если Женьке закрыть лицо и поставить задом в ряд с другими бабами с этой улицы, она среди них будет даже не самая худая. Массивные ляхи, широкий зад, крупная грудь — всё как у большой взрослой женщины. Только румянец на лице и нежная розовость кожи выдавали в ней юный возраст. Да и только.
Когда счёт сровнялся, она подозвала нас обоих к себе и со знанием дела одновременно взялась за наши отростки. Те уже подпирали небо, как Атланты — крышу. У меня был помельче, у Пашки — прилично большой, с крупной синей залупой. Женька, закатив глаза, помацала их в руках, подёргала, будто проверяя, не оторвутся ли. Я был не против, если бы она так и продолжила, но она остановилась, облизнулась и кивнула мне:
— Ты — первый!
После чего, присев на край дивана, откинулась спиной на спинку, расставив ноги, оставшиеся на полу.
«Что "первый"?! Что делать-то?» — залихорадило мои мысли. Я бестолково задергался, не понимая, что предпринять.
— Трусы, трусы с неё снимай! — прошипел Паша, толкнув меня в плечо. Глаза его горели, пожирая нашу гостью целиком и по частям.
Я неловко опустился между ног Женьки на колени, упершись взглядом в широкий промежуток между ног, прикрытый трусами. Он показался мне нелепо широким, и я оторопел перед всем этим большим телом, пахнувшим так незнакомо и притягательно.
Женька нетерпеливо шевельнула бёдрами, ещё раз прикрикнула, приведя меня в чувство. И я, взявшись за резинку её трусиков, потянул на себя с округлого громоздкого таза, заботливо приподнятого девушкой. Как зачарованный я видел, как обнажился волосатый тёмный лобок, а потом появилась и стала длиться куда-то совсем вниз по дуге образованная волосатыми жирными губищами щель! Она была плотно сомкнутой, тянулась глубокой морщиной, теряясь
Ветер, кровь и серебро