И я кончил. Глубоко внутри неё. Толчками, которые выбивали из меня воздух. Я вливал в неё свою сперму, чувствуя, как каждое извержение заставляет её тело дёргаться в новом, мелком спазме.
Я замер, опустившись на неё всем весом, чувствуя, как мой член медленно смягчается внутри её всё ещё пульсирующего влагалища. Потом осторожно вынул его.
Но Катю не отпускало. Судороги не прекращались. Они прокатывались по её животу, по бёдрам, заставляли её конечности дёргаться. Её тело выгибалось, скручивалось, спина отрывалась от кровати. Звуки, которые она издавала, были нечеловеческими – хриплые, прерывистые рыдания, смешанные с клокотанием в горле. Её глаза закатились, показывая белки.
Минуту, две, пять, вечность, я не знаю, сколько это длилось. Я смотрел, как её трясёт, как её красивое лицо искажено гримасой, в которой было больше боли, чем удовольствия. Ледяной ужас пронзил меня. Боже, неужели у неё эпилепсия?
Я дотронулся до её живота, пытаясь её успокоить, и почувствовал... Вибрацию. Лёгкую, едва уловимую, но непрекращающуюся. Как будто внутри неё всё ещё что‑то работало. Пульт. Где пульт!
Я рванулся с кровати. Мои брюки лежали посреди комнаты в бесформенной куче. Сунул руку в карман. Нащупав чёрный пластиковый пульт, я нажал кнопку выключения.
Тело Кати выгнулось в последний, неестественно сильный судороге, будто её дёрнули за невидимую нить. Потом обмякло. Полностью. Она лежала без движения, только грудь тяжело и редко вздымалась. Глаза были закрыты. Она не подавала признаков сознания.
— Кать? — тихо позвал я. — Катюша?
Ничего.
Сердце застучало в висках. Я снова бросился к кровати, сел на край, шлёпнул её по щеке. Несильно сначала.
— Катя, проснись.
Потом сильнее. Шлёпки пощечин были неприлично звонкими в тишине комнаты.
— Катя!
Её голова безвольно моталась от пощечин. На щеках проступили красные следы от моих рук. Я бил её снова и снова, отчаянно пытаясь вернуть её, вернуть этот взгляд, этот голос.
— Вернись, чёрт возьми, вернись ко мне!
И вот, её веки дрогнули. Медленно, с огромным усилием, они приподнялись. Взгляд был мутным, невидящим, будто она смотрела сквозь меня, в какую-то иную реальность. Катя медленно перевела глаза на моё лицо, губы шевельнулись.
Голос был тихим, хриплым, но абсолютно ясным.
— Я твоя навеки...
...Такси плавно въехала во двор моего дома. Катя, сидя рядом, нервно оправляла юбку, хотя в её глазах плясали озорные огоньки. Мы оба знали — начинается новая глава нашей истории.
Вечером, когда мы остались одни, я притянул её к себе. Её тело прильнуло ко мне, тёплое и податливое.
— Кать, — начал я, глядя ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты знала: я не собираюсь менять тебя или ломать твою личность. Всё, что между нами происходит — это наше общее решение.
Она улыбнулась, прижимаясь теснее.
— Я знаю, Лёша. И я счастлива, что нашла именно тебя. Ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо.
Прошёл месяц. Наши отношения изменились, но не в том смысле, в каком я боялся. Они стали глубже, искреннее. Да, в них оставалось место экспериментам и играм, но теперь это было частью чего-то большего — настоящей, зрелой любви.
Катя расцвела. Её природная энергия и жизнерадостность вернулись с новой силой. Она больше не пыталась контролировать каждый мой шаг, не звонила по сто раз на дню. Она стала увереннее в себе, научилась доверять.
А я… Я понял, что любовь — это не только романтика и цветы. Это ещё и принятие, и готовность идти на компромиссы, и способность видеть красоту в том, что другие могут посчитать странным или неправильным.
Мы продолжали наши игры, но теперь они были основаны на взаимном уважении и доверии. Каждый раз,
Собачий культ