— Извините, — выдавила она, и её голос сорвался на высокую, тонкую ноту. — Нога затекла.
Я выключил вибратор. Полная, оглушительная тишина в её теле после долгой, навязчивой вибрации должна была ощущаться как падение в бездну. Она вздохнула, и это был долгий, дрожащий выдох, полный мучительного облегчения. Её плечи опустились.
— Значит, серьёзные намерения? — напрямую спросил Егор Петрович, глядя мне в глаза.
Я выдержал его взгляд. А под столом снова нажал кнопку, на этот момент увеличив вибрацию до максимума.
Катя вскрикнула. По-настоящему. Её тело дёрнулось, она едва не уронила вилку. Все взгляды устремились на неё.
— Катя?! — в один голос воскликнули родители.
Егор Петрович медленно опустил свою вилку. Ольга Николаевна замерла с салфеткой в руке. Юля прищурилась, её взгляд скользит с лица сестры ко мне, потом обратно.
И тут я отодвигаю стул. Скрип дерева по полу звучит оглушительно. Я встаю на одно колено. Карман моих брюк вдруг кажется невероятно глубоким, я достаю оттуда маленькую, обитую красным бархатом коробочку. Щелчок открывающейся крышки — единственный звук в мире.
На алой подушке лежит кольцо. Неброское, серебряное, с камнем зелёного, как молодая трава, цвета. Хризолит. Цвет её глаз, когда она по-настоящему возбуждена.
— Катя, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но так, что его слышно в каждом углу комнаты. — Ты согласна стать моей навеки?
Вжжжжж.
Я не касаюсь пульта. Это она сама. Её тело сжимается вокруг вибратора от одного только вопроса, от немыслимости происходящего. Её глаза становятся большими, как блюдца, зрачки расширяются до черноты. Она не дышит.
Пять секунд. Вечность.
Ольга Николаевна ахнула, прижав руку ко рту. Егор Петрович выпрямился в кресле. Юля перестала улыбаться.
А потом Катя двинулась. Резко, как пружина. Её пальцы вцепились в кольцо, сорвали его с бархата. Она даже не посмотрела на него. Просто надела на безымянный палец левой руки. Серебро холодным обручем легло на её горячую кожу.
И затем она сползла со стула, опустилась передо мной на колени, на паркет. Её руки обхватили мою голову. Горячие, влажные поцелуи посыпались на мои щёки, лоб, губы, смешиваясь со словами, которые она выдыхала, задыхаясь.
— Да… Лёшенька… да, конечно, да… я согласна… я твоя… твоя навсегда…
Она плакала. Слёзы катились по её веснушкам, смешивались со слюной на моей коже. Это были не слёзы горя. Это был взрыв. Высвобождение всего напряжения, всей покорности, всей той безумной, животной любви, которая кипела в ней всё это время.
Она поднялась, потянув меня за собой. Она встала, всё ещё дрожа, и обернулась к семье. Голос её был срывающимся, хриплым от рыданий и неконтролируемого возбуждения.
— Извините… нам… нам с Лёхой нужно срочно поговорить.
И она потащила меня. Мимо ошарашенных родителей, мимо Юли, чей взгляд теперь выражал уже не подозрение, а какое‑то ошеломлённое понимание. В коридоре она толкнула дверь в комнату, втащила меня внутрь и захлопнула её, закрыв на щеколду.
В комнате у левой стены стояла узкая двухъярусная кровать, письменный стол перед окном, заваленный старой канцелярией и пыльными книгами. Небольшой потертый диван у правой стены. И огромный шкаф с зеркалами на дверях, который, казалось, занимал половину пространства. Воздух пах детством, пылью и сухими духами.
Катя стремительно шагнула от двери в центр комнаты. Она одним движением стянула платье через голову, швырнула его в сторону. Платье упало на диван, трусики последовали за ним.
Её рыжие волосы струились по плечам, переливаясь янтарём в закатных лучах. Солнце золотило её кожу, подчёркивая каждый изгиб тела: небольшую, но упругую грудь, тонкую талию, плавный изгиб бёдер и стройные ноги в белых носочках, выглядевших особенно
Мой мучитель