и в новой "роли"... Однажды ночью, Маша была с отцом в его постели. Как обычно, голая, сверху, двигалась медленно, привычно, вагина обхватывала его елду, уже не такую твёрдую, как раньше, но всё ещё жилистую, упрямую. Он лежал под ней, руки на её бёдрах, пальцы впивались слабее, чем прежде. Дыхание хриплое, прерывистое, глаза мутные от удовольствия и старости. Она кончила уже — тихо, судорогой знакомой, соки потекли по яйцам, а он всё подмахивал снизу, слабо, но настойчиво, пыхтел:
— Ещё, дочка... чуть-чуть. Кончу сейчас в тебя...
И вдруг захрипел слишком жалобно, глухо — не от оргазма, а от чего-то другого, страшного... Елда вздрогнула внутри, сперма брызнула — слабо, жидко, последняя, а глаза остекленели мгновенно. Лицо перекосилось, рот открылся в беззвучном крике, рука соскользнула с бедра безжизненно. Мария замерла на нём, с его членом ещё внутри, мокрым от их смешанных соков. Тело её задрожало не от оргазма, а от ужаса. Она аккуратно слезла, сперма вытекла по бёдрам, тёплая, липкая. Схватила телефон, вызвала "скорую", - голос дрожал, слова путались: "Сердце... Инфаркт... Приезжайте скорее!" Пока ждала неотложку, сидела рядом. Накрыла его простынёй до пояса, но елда всё торчала: эрегированная, седой лобок мокрый, лицо мертвенно-бледное, глаза стеклянные, взором в потолок. Мария покрылась пятнами от стыда — красными, жгучими, по груди, по шее, по лицу. Слёзы текли по щекам, в голове сумбур: "Голый... С хуем стоячим... Умирает во мне..."
Скорая приехала — врачи вбежали, реанимация, уколы, дефибриллятор... Но взгляд отца уже совсем остекленел, тело обмякло, елда опала медленно, как увядший стебель. Врач, женщина средних лет, глянула на неё, на него, на постель в сперме и соках:
— Кто вы ему?
Мария стояла голая под простынёй, пятна на коже горели, слёзы по щекам, но голос вышел твёрдый, отчаянный:
— Я? Жена! — выдохнула она. — А это... наш сын.
Арсений стоял в дверях — бледный, глаза широко распахнуты, но кивнул молча, подтверждая.
Похороны прошли роскошные. Гроб дубовый, венков море, работников с фермы полно, соседи, односельчане: все в чёрном, плакали, вспоминали "хозяина доброго, щедрого". Мария в трауре, красивая, похудевшая от слёз и бессонницы. Сын рядом, рука на её плече — поддержка внешняя, но взгляд его уже другой, взрослый, собственнический. У деда не оказалось завещания! Бумаги перерыли все, адвокат пожал плечами: "Единственная наследница — дочь, Мария Ивановна". Ферма, дом, счета, земля — всё её! Роскошь, о которой она когда-то мечтала в общаге, теперь лежала на ней тяжёлым грузом. Она осталась жить в том же доме — большом, кирпичном, с садом и фермой за забором. С сыном своим, Арсением. Днём хозяйка, распоряжалась работниками, считала деньги, красилась, одевалась в новые платья. А по ночам — постель одна на двоих, сын брал её как жену, крепко, долго. Молодой хуй внутри глубоко, руки на сиськах, ласковые! Иногда, шептал: "Моя теперь... Всё моё — дом, ферма, ты". И она кончала — сильно, судорогами, слёзы по щекам, тело хотело, душа молчала. Люба приходила на поминки — глянула завистливо, но ушла молча. А они остались вдвоём — мать и сын, жена и муж, в этом доме, где призрак деда всё ещё ухмылялся с фотографий, довольный своей "семьёй". Наследство досталось... Но цена — вся жизнь в этой паутине, из которой уже не выбраться. Никогда...
Полковника Лола ждет...