съехал набок, и больше она не появлялась. Отец порычал сначала: "Любаша моя где, почему не приходит?", но Мария легла к нему вечером, отсосала приятно, села сверху. От горячего секса, кончила два раза с криком и стонами и он затих — хватало её одной теперь, горячей, послушной...
Гипс, наконец сняли. Нога и рука зажили, хоть и хромал он слегка, но силы вернулись, старые, крестьянские. Включился в обычную жизнь: по ферме ходил, работникам приказы раздавал, свиней проверял, с покупателями договаривался. Арсения держал на подхвате — "Иди сюда, Негрисосик, помогай деду", заставлял таскать мешки, чинить заборы, ну и мелочи по хозяйству. Тяжелой работы не давал — знал, что парень ленив, но полезен теперь по-другому... И что интересно, слово "Негрисосик" он произносил на свой манер, специально... Когда еще он был маленьким, он называл нарочно Армен! Среди тогдашней молодёжи услышал слово "негритос, " так называли студентов из Африки... Ему это запало и он назло всем стал так называть внука. И всё от злости на Марию, что родила от "черного". Саму Марию, теперь держал за жену — для них обоих. Утром — отцу сосала в постели, глотала сперму, садилась сверху, кончала, пока он мял груди. Днём, если хотел, звал в горницу, ставил раком на ковре, имел сзади, медленно, глубоко, приговаривая: "Хорошая женушка моя!.. Пизда папкина теперь... Кончай, дочка".
Вечером, Арсений брал её, уже на правах "старшего" мужа... Силы деда постепенно иссякали, елда вставала реже, кончал быстрее, и он сам подталкивал: "Иди к сыночку, Машка, он молодой, крепкий, отъебёт тебя как следует, а я посмотрю". Арсений распоряжался теперь женщиной, матерью своей уверенно, жадно: звал в свою комнату наверху, ставил на колени, член в рот совал глубоко, до слёз, потом раком на кровати. Имел сильно, долго, руки на шее иногда сжимал слегка, бедра хлопали о зад громко, семя своё сливал внутри обильно. Молодость... Или сверху сажал, лицом к себе, груди ласкал, сосал соски до боли, пока она кончала в конвульсиях. Вагина сжимала его орган, словно выдаивала, соки текли по яйцам. Дед смотрел иногда на это, сидел в кресле, дрочил свой жилистый хер медленно, глаза мутные: "Хорошая жена... Для нас обоих... Кончай, Машка, кончай от сыночка.."
Силы его иссякали постепенно... елда вставала реже, кончал слабее, но глаза горели по-прежнему, и он держал всех в кулаке: "Семья мы теперь, всё моё — ваше, а вы — мои". Мария не сопротивлялась — тело привыкло, хотело, кончала сильно, мучительно, от стыда и похоти, смешанных. Слёзы текли тихо по ночам, когда лежала между ними, голая, в сперме, в соках своих, падшая навсегда. Арсений становился старшим — брал её когда хотел, грубее иногда, сзади в кухне, прижав к столу, или в душе, под водой. Елда внутри глубоко, руки на горле, шептал: "Моя теперь... Жена моя... и мама!" А дед смотрел из кресла, ухмылялся: "Правильно, сынок, бери мать свою, как жену! Я угасаю, а ты молодой". И она была — женой для двоих, шлюхой для семьи, в этом доме большом, где наследство висело как призрак, но уже не нужно было — тело жило своей жизнью, падшей, грязной, но полной этой дрожи извращённой, что не отпускала. Душа молчала, сломанная, а тело кончало — каждый день, от отца, от сына, от их обоих вместе иногда, когда дед заставлял. И конца этому не было видно.
Как бы тяжело внутренне Марии не было, но менять что-то она уже не собиралась, да и не хотела. Так незаметно и пролетели три года, в отцовском доме
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 4