— Ой, мам... мамочки, — выдохнул он надрывно, голос сломался, бедра задрожали. — Тесная... Горячая... Моя... Вся теперь моя!
Мария завыла — во рту елда отца давила горло, сзади сын входил мучительно долго, сладко, глубоко. Фрикции сначала неловкие, пьяные, потом быстрее, сильнее. Яйца хлопали о её зад мокро, руки мяли ягодицы до синяков, пальцы впиваясь, как клещи. Слёзы лились ручьями, стыд душил до ужаса, но тело кончало — судорогой страшной, вагина сжала сына. Соки брызнули по бёдрам, крик вырвался заглушённый, тело задрожало между ними, как в лихорадке. Унижение и наслаждение смешались в один ком - боли и блаженства. Отец держал голову мёртво, не отпускал, елда в горле пульсировала:
— Соси, милашка... Глотай папкину сперму... Всё до капли...
И кончил — зарычал громко, рука сжала волосы до боли. Елда вздрогнула, сперма брызнула в рот — тёплая, солёная, струи сильные, заполнили горло. Маша давилась, кашляла, глотала вынужденно, слёзы текли, нос забит, но он держал, пока последняя капля не вышла, пока она не проглотила всё, задыхаясь от позора. Арсений кончил следом, завыл тихо, по животному. Вбивался глубоко, до матки доставая! Сперма молодого, обильная, залила всё внутри, текла из неё по бёдрам. Тело его дрожало на ней - тяжёлое, пьяное, потное. Руки сжимали и гладили бёдра до синяков.
Они отпустили её разом... Мария упала на ковёр лицом вниз, рот полный спермы отца, вагина полная семенем сына. Тело в судорогах последних, слёзы лились беззвучно, дыхание рваное, как после пытки. Унижение раздирало душу на части — мать, дочь, шлюха для обоих... Кончила от этого, сладко, сильно, предала всё, что было свято. Отец засмеялся хрипло, потрепал по голове:
— Хорошая давалка... Семья наша теперь полная, навсегда. Так хорошо ты мамку семенем накачал своим, а она ведь и обрюхатится ещё сможет... Вот чудеса-то будут! От меня то старого, вряд-ли... а твоя сперма молодая, жидкая и сможет попасть ей, куда нужно.
Арсений сел рядом, глаза мутные, но с ужасом и блаженством, рука на её бедре вибрировала:
— Мам... прости... не смог удержаться...
Но она лежала между ними — падшая до дна, грязная, конченая. Тело блаженствовало в послевкусии, а душа кричала беззвучно, разбитая навсегда. И знала: теперь так будет всегда. Отец, сын, она — в одной постели, в одном аду, что стал раем для тела. Наследство подождёт... А это — уже не остановить. Никогда.
Прошло много дней, месяцев, и дом окончательно превратился в клетку из похоти и унижения, где воздух был густым от запаха пота, спермы, секса и водки. Дед, теперь регулярно — почти каждый день, когда солнце стояло высоко и ферма шумела за окном — заставлял Марию совокупляться с сыном у него на глазах. Это стало ритуалом, дневным, как обед или дойка коров. Он командовал голосом сиплым, но твёрдым, не терпящим возражений:
— Арсений, ложись на ковёр, парень! Спиной вниз, штаны долой. А ты, Машка, шлюшка моя, садись сверху — спиной к нему, лицом ко мне. Ноги расставь широко, чтоб папка всё видел. Давай, семья, развлекайте старика.
Арсений ложился — покорно теперь, без крика, глаза мутные от похмелья или стыда, елда уже стояла колом, молодая, крепкая, головка тёмная, блестящая. Мария снимала платье — медленно, дрожа, голая садилась сверху, спиной к сыну, лицом к отцу, что сидел в кресле напротив. Нога в гипсе откинута на диван, шорты спущены. Жилистый хер в старческой руке, дрочил медленно, ухмыляясь, глаза жадные, мутные от удовольствия. Она садилась — вагина её, уже мокрая от одного предвкушения этого позора,
Старый подъезд