принимала сына целиком, растягивалась до боли сладкой, до стона глухого, что вырывался помимо воли. Ноги расставляла широко — колени в стороны, щель раскрытая полностью, чтоб отец видел всё: как елда сына входит-выходит, как губы вагины обхватывают ствол, как соки текут по яйцам Арсения, как клитор набухший торчит, красный и пульсирующий. Это могло продолжаться очень долго — час, иногда больше. Сын двигался снизу — бедра подымались медленно, сильно, вбивался глубоко, руки на её бёдрах или груди мяли сильно. Пальцы соски перекатывали, но лицо его — в сторону, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, как у животного в ловушке. А Мария в позе сверху — двигалась сама, вверх-вниз, кругами, тело качалось, груди тяжёлые колыхались перед глазами деда, соски торчали. Дед любовался картинкой — рукой дрочил свой жилистый хер медленно, не спешил кончать. Глаза впивались в её самое сокровенное: в раскрытую пизду, где сын входил-выходил, в анус, что сжимался от каждого толчка, в клитор, что тёрся о ствол Арсения, в лицо её — искажённое стыдом, слезами, но и этим извращённым удовольствием, что она ненавидела в себе больше всего.
— Ой, Машенька... — приговаривал он хрипло, голос дрожал от похоти. — Хорошая шлюшка... Показывай папке всё... Кончай для меня, дочка, кончай на сыновьем хую... Вижу, как течёшь, как дергаешься...
И Мария кончала — мучительно, долго, судорогами, что раздирали тело на части: вагина сжималась вокруг сына, соки брызгали, крик вырывался надрывный, слёзы лились ручьями по щекам, лицо горело от стыда невыносимого — показывать своё самое сокровенное этому испорченному извращенцу-старику, отцу родному, что дрочил напротив, ухмыляясь, и кончал иногда на пол, брызгая спермой старческой, жидкой, но обильной. Стыд душил её до удушья — "Я мать... дочь... а кончаю от этого... показываю всё... как шлюха последняя..." — но удовольствие извращённое, запретное, накатывало волнами сильнее стыда: от взгляда отца, что жрал её глазами, от елды сына внутри, глубокой, молодой, от этой позы — раскрытой полностью, беззащитной, выставленной напоказ. Арсений кончал следом — рычал тихо, вбивался до конца, сперма заливала её внутри, горячая, обильная, текла по бёдрам, а она сидела ещё, дрожа в послевкусии, судороги всё шли мелкие, вагина пульсировала, слёзы текли беззвучно. Дед гладил свой хер, довольный, глаза мутные:
— Хорошая семья... Каждый день так будем. Папка посмотрит, порадуется.
И она знала — будет. Каждый день. Мучительно кончать от стыда и этого удовольствия извращённого, показывая самое сокровенное старику, что сломал её навсегда. Душа кричала в агонии, тело блаженствовало в позоре, и конца этому не было. Наследство висело где-то далеко, а здесь — только они трое, в этом аду, что стал их жизнью... Но Боженька её, все-таки оберегал! Долго не было нормальной, половой жизни. А теперь переизбыток! О предохранении не думала совсем. И на радость себе, не "залетала"...
Через три месяца, Мария окончательно увольняется с работы. Позвонила в университет, сказала "по семейным обстоятельствам", голос дрожал, но решила твёрдо. Общага осталась позади, как старая шкура, что слезла с неё навсегда. Она теперь жила в большом доме полностью — хозяйка, внешне, но внутри... жена для двоих, шлюха для отца и сына. Падшая до дна, где стыд уже не жёг, а тлел тихо, как угли под пеплом. Соседку Любу, она отвадила постепенно, но жёстко! Сначала просила "не приходить так часто, батя устаёт", потом прямо сказала у ворот: "Не надо больше, тетя Люба. У нас свои дела". Люба хихикнула сначала, подмигнула, но увидела в глазах Марии что-то холодное, решительное и ушла. Бёдра перекатывались как обычно, но уже без ухмылки... платок
Лучшие подруги