Тёплое кубанское солнце лениво катилось за горизонт, заливая двор янтарным светом. Воздух был густым от запаха свежескошенной травы и дыма из соседских печей. Поглядывая на ветки яблонь, гнувшиеся под тяжестью наливных антоновок и мелких ранеток, Платон Михайлович сидел на ступеньках широкого деревянного крыльца, с наслаждением затягиваясь самокруткой. Ему нравилось вот так отдохнуть душой и отвлечься от суеты, когда все дела были справлены. Поутру он разгружал грузовик, набитый товаром для их лабаза - продуктовой лавки, где отоваривались станичники: свежий хлеб, крупы, сахар, а ещё пиво с папиросами для местных хлопцев. Днём работал на тракторе, вспахивая землю под новый посев или подрезая сорную траву между рядами, чтоб урожай не загубить. Простая крестьянская доля, тяжёлая, но близкая, понятная и родная. В свои без малого сорок девять Платон оставался мужчиной крепким, жилистым, хоть и худощавым. Годы тяжёлого труда в поле не давали нагулять жир, высушивая тело до состояния старой дубовой доски, обветренной и прочной.
Из распахнутого окна кухни доносился звон посуды, стук ножа по доске, шипение масла на сковородке и весёлый голос Оксаны. Она что-то напевала под нос, перекликаясь с радиоприёмником, и время от времени окликала дочь. Жена была душой не только их дома, но и всей станицы. Моложе его на добрый десяток лет, всегда ухоженная, опрятная, с откуда-то добываемыми городскими нарядами и неизменной шуткой-прибауткой на языке. Станичники обожали забегать в их лабаз не только за товаром, но и чтобы перекинуться парой слов с ней да поглядеть украдкой. Платон уважал жену безмерно, особенно за то, что детей воспитала как надо, хранила верность семье и держала хозяйство в крепких руках. Любил он её по-своему, спокойно, уже без той пылкости, что когда-то была. Страсть между ними как-то незаметно угасла с годами, истлела, как угли в печи. А последние годы они и вовсе зажили как брат с сестрой: спать продолжали в одной просторной комнате на втором этаже, но кровати раздвинули по разным углам. Иногда Оксана ложилась к нему, но всё происходило быстро и скомканно, словно они не любились, а отдавали друг другу тягостный долг. Платон видел, что жена просто терпит, глядя в потолок, да и сам не получал никакого удовольствия и, признаться честно, не сильно в этом нуждался.
Обижалась ли Оксана, понимая, что муж больше не хочет её по-настоящему? Может, и обижалась, но виду не подавала, да и некогда было. Лабаз, огород, стирка, готовка всякая - хозяйских забот с головой хватало. Свои женские потребности она давно научилась решать самостоятельно, тихо и деликатно. Платон как-то наткнулся на аккуратно припрятанные "игрушки" в её прикроватной тумбочке: заграничный фаллос с тщательно прорисованной сеточкой набухших вен и хитрое приспособление в форме изогнутой дуги. Он тогда лишь хмыкнул, разглядывая находки, но трогать не стал. Если жене нравится тешить себя подобным образом, то пускай. Главное, чтоб к чужим мужикам не бегала, семью не позорила, а остальное его не касалось.
В дверном проёме показалась Нина. Аккуратно придерживая стопку тарелок, дочь спустилась с крыльца и направилась к деревянному столу в саду, где семья обычно ужинала в хорошую погоду. Платон невольно залюбовался. Не такая высокая, как мать, но ладно сбитая, она с каждым годом расцветала всё ярче. Тёмные волосы, стянутые в тугую косу, увесистым жгутом ложились на спину, оттеняя загорелую, гладкую кожу шеи. На ней было простое светлое платье, от частых стирок выгоревшее до мягких тонов. Ткань облегала небольшую грудь, подчёркивая крутые бёдра и налитые ягодицы, чьи округлые формы отчётливо проступали под тонким ситцем при каждом шаге. Она двигалась легко,
Жена на прокат.