деловито расставляя тарелки, но в её больших, чуть раскосых и ярких, как небо, голубых глазах, обычно таких живых, теперь часто залегала тихая грустинка.
Илья, сын соседей Лукьяновых, парень надежный, работящий, из хорошей семьи. Поехал было в город за высшим образованием, да не потянул. Вернулся в станицу, взялся помогать родителям по хозяйству, вставая затемно и не покладая рук. А весной, перед самой призывной комиссией, посватался к Нине. Честно и открыто, с хлебом-солью на рушнике, с шишками и караваем, с прямым взглядом в глаза отцу. Это городская молодежь вольности понабралась, делают всё, что вздумается, не считаясь со старшими, а здесь, в станице, традиции по-прежнему чтут крепко, как завет предков. Платон дал согласие не раздумывая, и уже через пару дней последовал сговор - своды родни с обеих сторон. Событие отпраздновали шумно: накрыли длинные столы во дворе под навесом, выставили борщ с пампушками, вареники со сметаной, пироги, горилку домашнюю и медовуху. Допоздна гуляли всей станицей под гармонь и баян, пели и плясали. Нина сияла в новом платке, подаренном сватами, Илья не отходил от неё ни на шаг. За руку держал, взглядом провожал, но до поры до времени всё по чести, без вольностей: до венца ещё далеко, а казачка честь бережёт пуще глаза. Через неделю собрал Илья чемодан и уехал долг Родине отдавать. Четыре месяца минуло с тех пор. Дочь обещала ждать - и ждала. Письма писала каждую неделю, аккуратным почерком на голубых конвертах, вкладывала фотографии. Ответы приходили редко, служба есть служба. Платон видел, как ей тяжело. Девка давно вошла в самую пору, мается от одиночества и ждёт не дождётся своего жениха.
С ветки с глухим стуком упало переспелое яблоко, но он даже не шелохнулся, продолжая наблюдать. Нина наклонилась, чтобы поправить край скатерти, и вырез платья на мгновение открыл ему тень между грудями, отчего из самых глубин, из запертого подвала души, рвануло наружу жгучее, плотское желание. Оно было настолько сильным, что Платон даже закашлялся от дыма. Кровь ударила в голову, дыхание перехватило. Это было не отцовское умиление, а совершенно иное чувство, от которого бросило в краску. "Тьфу ты, старый дурак, совсем одичал", - мысленно выругался он, поспешно отводя взгляд и топча окурок о ступеньку. Самое постыдное, что происходило это с ним далеко не в первый раз, да к тому же случалось всё чаще. Когда Нина, например, потягивалась у печи, выгибая стан; когда садилась на крыльцо, и подол её платья небрежно съезжал, открывая ноги почти до самой запретной кромки; когда в жаркий день поливала огород из шланга в одной лишь лёгкой майке, и мокрая ткань, слипшись с телом, рисовала каждый изгиб с такой откровенностью, что по ночам ему даже изредка приходилось прибегать к греховному делу, чтобы усмирить разыгравшееся воображение.
Догадывалась ли Нина, что с ним творится? Кто знает. Но, оборачиваясь на него в такие моменты, она иногда начинала странно улыбаться. Не открыто, а уголком рта, будто ловя украдкой брошенный и тут же отведённый взгляд. А бывало, что и вовсе не спешила поправить платье или прикрыться. Наоборот, могла замедлить движение, чуть сильнее прогнуться, позволяя ему смотреть на секунду дольше, чем позволяла простая случайность. Стыд продолжал колоть сердце, но тело предательски требовало своего. Физиология, которую Платон так долго глушил работой, напомнила о себе с удвоенной силой. Решение пришло само собой: после ужина он найдет какой-то предлог, заведет "буханку" и махнет в соседнюю станицу, к тому самому домику на отшибе. Десять минут в полутьме - этого хватало, чтобы погасить внутренний пожар. Ему
Прогулка Мишель