колотилось так сильно, что отдавалось гулким шумом в ушах. Остановившись у комнаты дочери, он упёрся лбом в прохладный косяк и, не решаясь войти, слушал тишину за дверью. Перед глазами всплыл образ Нины в лёгком платье, и мысль о том, что она сейчас его ждёт, смела остатки сомнений. Рука сама легла на ручку.
В комнате было полутемно, свет давал лишь ночник в углу, отбрасывая длинные тени. Нина сидела на краю кровати, положив руки на колени и выпрямив спину. На ней была простая хлопковая сорочка, тонкая бретелька которой бесстыдно сползла с одного плеча. Увидев отца, она не вздрогнула, лишь подняла на него большие тёмно-голубые глаза. В них не было страха, только странная смесь смущения и решимости. Платон тихо притворил за собой дверь и повернул ключ.
— Не спишь? - сипло спросил он. Голос не слушался, пересохшее горло саднило.
— Нет, - тихо ответила Нина. Она чуть поёрзала на кровати, и ткань сорочки скользнула по ногам. - Думала, ты уже не придёшь.
— Ты... правда сама этого захотела? - Платон прошёл вглубь комнаты и остановился в паре шагов от неё, не решаясь подойти ближе. - Или мать надоумила?
— Сама, - прошептала она, опустив ресницы. - Мама только сказала, что ты тоже этого хочешь и что так будет лучше... чтоб не по чужим бабам, чтоб своё, родное.
— Дело это такое, Нина... - он осекся, глядя, как свет ночника золотит её открытые плечи. - Неправильное вроде как и стыдное. Грех это... когда отец с дочерью такое затевают.
— Не грех, если мы оба того желаем, - Нина подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. Поднялась, плотнее задернула шторы и подошла к нему.
Платон стоял неподвижно, оглушённый её близостью. В маленькой комнате, пахнущей девичьими духами, чистым бельём и легким ароматом сушёной мяты, воздух, казалось, наэлектризовался до предела. Его ноздри ловили запах её кожи: молодой, свежей, не знавшей ещё грубых мужских рук. От этого кружилась голова, а мужское естество заметно топорщило штаны.
— Не бойся, я ведь не боюсь, - произнесла она очень тихо, и её тёплый, чуть дрожащий палец коснулся его ладони.
Это лёгкое, как дуновение, прикосновение стало сигналом. Ледяной ком сомнений, что сковывал Платона, треснул и рассыпался. Он почувствовал, как остатки воли обращаются в прах. Все его сорок девять лет жизни, строгие принципы и крестьянская рассудительность отступили перед этим первобытным желанием. Платон неловко обхватил её руку своей, шершавой и крупной. Кожа у неё была удивительно нежной, как бархат. Нина молча потянула его к кровати, усадила, но сама не отступила, встав вплотную перед ним. Теперь он видел каждую её ресничку, рассыпанные по переносице и щекам едва заметные веснушки, быстро бьющуюся жилку на шее. Сорочка была такой тонкой, что под ней отчётливо различались небольшие, по-девичьи упругие груди и чёткие пуговки напряжённых сосков. Платон тяжело сглотнул, его руки, привыкшие к тяжёлому рулю трактора и грубым мешкам с мукой, осторожно легли на её талию. Он медленно потянул дочь на себя, утыкаясь лицом в мягкий живот.
— Ты знаешь, что делать? - прохрипел Платон, расстёгивая ремень своих рабочих штанов. Пряжка громко звякнула в тишине комнаты.
Нина кивнула и послушно опустилась на колени перед ним, прямо на коврик у кровати. Когда Платон освободил своё вожделеющее естество, уже давно требовавшее разрядки, она невольно ахнула, заворожённо глядя на то, что предстало её взору. Сейчас оно было крупным, тяжёлым и горячим, пульсирующим в такт его бешено колотящемуся сердцу.
— Большой какой... - выдохнула она, и в её голосе послышался какой-то странный, восторженный трепет.
Как мы стали Куколд и Сексвайв