с воплем, а с тихим, сдавленным стоном, похожим на облегчение от сброшенной тяжести. Его тело на мгновение замерло, выгнувшись в последнем, судорожном движении. Последовала серия мощных, глубоких пульсаций — и густая, тёплая струя спермы выплеснулась из него, возвращаясь в то самое лоно, из которого он когда-то вышел.
Эмили не отпустила его. Она просто прижала к себе, поцеловала в висок, как делала, когда он был маленьким, и прошептала:
— Мы справимся, солнышко.
Том сказал — тихо, почти шёпотом, но с той чёткостью, с которой говорят о вещах, которые не подлежат обсуждению:
— Мам... я тебя люблю.
Эмили не ответила. Она просто прижала его к себе — и поцеловала, как делала всегда, перед сном, когда он был маленьким, когда пугался грома, когда болел, когда ему было страшно в темноте.
Потом он сполз вниз, движение было привычным, лишённым нерешительности. Он переместился между её бёдер и прижался лицом к её лону. Его губы коснулись её малых половых губ, нос упёрся в набухший клитор, щека прильнула к внутренней поверхности её бедра. И он начал лизать. Не жадно, не со страстью, а с той методичной, отлаженной тщательностью, с какой выполняют обязательный ритуал. Потому что правило требует чистоты. Потому что любое нарушение — риск, а риск — это боль. Его язык медленно и безошибочно скользил по всем складкам, собирая остатки его спермы, пока кожа не заблестела гладко и безупречно.
Молоко сестры - часть 2