страха или стыда, а как будто тело нашло новую цель: не выжить, не спастись, а существовать. Здесь. Сейчас. С ней. В этом движении. В этом ритме. В этом соединении.
Он крепко схватил её за бёдра — пальцы впились в плоть, ногти чуть врезались в кожу, и стал встречать её движения вниз — резким, сильным, почти яростным движением бёдер вверх, вглубь, до упора, как будто хотел вдавить себя в неё навсегда, как будто это — последняя точка опоры в падающем мире.
И тогда — без предупреждения, без паузы, без мыслей — он кончил. Не медленно. Не тихо. Судорожно. Густая, тёплая струйка хлынула глубоко во влагалище матери, и он почувствовал, как оно сжимается вокруг него.
Он не сказал ни слова. Просто лежал, тяжело дыша, и знал: пока он внутри неё — он не потерян. А это — всё, что ему нужно.
Наконец Эмили слезла с сына, медленно, с той усталой, почти ритуальной осторожностью, с которой выходит из машины после долгой поездки, и легла на спину: ноги — в стороны, колени — вверх, бёдра — приподняты, чтобы её лоно было полностью доступно, полностью видимо, полностью готово.
Том не стал ждать. Он переместился между её ног, опустился на локти, и первым делом — поцеловал её в малые половые губы: не в клитор, не в щель, а прямо в плоть — губами к губам, как будто приветствовал их, и в его поцелуе не было стыда, не было робости, а была уверенность, почти привычка, как будто это — язык, на котором они теперь говорят.
Потом — язык. Он провёл по всей длине от ее дырочке к клитору, медленно, с лёгким давлением; он чувствовал — как малые губы пульсируют под его языком, как клитор, обнажённый, набухший, чуть вздрагивает при каждом прикосновении, как из глубины — сочится смесь её смазки и его спермы, густая, тёплая, с лёгким перламутровым отливом.
Затем он поднял руку, кончики его пальцев — слегка дрожащие, но точные, и раздвинули ее малые губы — не резко, не грубо, а осторожно, и перед ним открылась дырочка — вход в ее влагалище, тёмно-розовый, слегка приоткрытый, с тёплыми, влажными краями.
Он наклонился. И поцеловал дырочку — губами, плотно, с вакуумом, и сразу засосал: не поверхностно, а глубоко. Он целовал мамину пизду, втягивая губки внутрь, как будто высасывал её суть, её тепло, её жизнь; его язык вошел внутрь, нашёл остатки спермы, и начал вылизывать: круговыми движениями, вверх-вниз, по стенкам, по складкам, пока кожа между губками не стала гладкой, чистой, блестящей, как требует Виктор.
Он не остановился на входе. Язык, влажный и горячий, скользнул выше, к самому центру её возбуждения — к набухшему, тёмно-багровому клитору, выступающему из-под капюшона, как напряжённая, пульсирующая бусина. Сначала он просто прикоснулся к нему кончиком языка — лёгкое, едва ощутимое касание, от которого всё её тело дёрнулось. Потом он обхватил его губами целиком, втянув в рот, и начал сосать — медленно, глубоко, заставляя тонкую кожицу капюшона растягиваться, обнажая сверхчувствительную головку. Его язык в это время работал без устали: он водил снизу вверх по головке клитора, потом сузив кончик языка и совершал крошечные, вибрирующие круги прямо по его кончику. Он чувствовал, как клитор пульсирует у него во рту, как он становится ещё твёрже, наливаясь кровью, и Эмили, начала тихо, прерывисто стонать, её бёдра непроизвольно приподнимались навстречу его губам. Он сосал её клитор с той же сосредоточенной жадностью, с какой когда-то сосал её грудь, и это был уже не акт очищения, а акт обладания и отдачи, самый
Подарок