интимный и самый чудовищный диалог, на который они были теперь способны.
Когда он закончил — её пизда была безупречна: малые губы — набухшие, но чистые, с лёгким блеском слюны и смазки; клитор — обнажённый, пульсирующий, вход — немного приоткрытый, влажный, зовущий.
Он отстранился. Вытер рот тыльной стороной ладони. И посмотрел на неё. Всё, что у него осталось в этом мире, была она — его мама.
Эмили сказала — не громко, не с надеждой, а с той усталой, почти механической интонацией, с которой говорят о погоде:
— Солнышко, давай поедим.
Они ели — быстро, молча, без разговоров, как люди, которые знают: еда — не удовольствие, а необходимость, и пока есть возможность — надо восполнять силы. Эмили аккуратно собрала миски, сполоснула и поставила поднос на пол у решётки — ровно, точно.
Потом они сели рядом — бок о бок, плечо к плечу, бедро к бедру. Ноги Эмили были слегка разведены — не для того, чтобы привлечь внимание, а потому что правило стало теперь ее инстинктом, и она не думала об этом. Оно просто управляло её телом.. Оно просто было.
Через минуту Том тихо спросил — не с тревогой, не с надеждой, а с той странной, почти философской отстранённостью, с которой дети иногда спрашивают о смерти, уже предчувствуя ответ:
— Мам... а может так получится, что мы здесь пробудем месяц?
Эмили молчала несколько секунд. Вопрос висел в воздухе, и на него не было правильного ответа. Любая ложь была бы жестокой, а правда — слишком тяжела. Внутри неё боролись два порыва: материнский инстинкт, требовавший утешить, обнадёжить, сказать «нет, конечно, нет», — и холодный расчёт выживания, диктовавший принять реальность и научиться в ней существовать. Слова казались пустыми, бесполезными в бетонной тишине. И тогда её тело, отключившись от бесплодных раздумий, действовало само.
Она молча положила руку ему на бедро — простое, почти случайное касание. Потом ладонь медленно, будто нехотя, скользнула вниз по внутренней поверхности бедра. Её пальцы коснулись кожи у самого основания его члена. Это прикосновение было единственным, что давало ей сейчас чувство хоть какой-то стабильности, твёрдой, осязаемой реальности в этом рухнувшем мире. Затем она мягко обхватила его — не сжимая, а просто начала гладить: кончиками пальцев, от корня к головке, медленно, ритмично, почти механически. Это был не жест страсти, а просто единственный способ сказать то, что нельзя было выразить словами: Я здесь. Ты мой. Мы всё ещё можем это контролировать.
— Может, — ответила она, голос был тихим, но без колебаний. — Но мы справимся. Мы в тепле. Здесь чисто. Он нас кормит. Мы не в холодном, грязном, сыром подвале. Это не тюрьма. Это... место, где мы можем жить. Пока.
Она сделала паузу. Пальцы скользнули ниже, к мошонке, и начали играть с яичками — лёгкими, круговыми движениями, и член начал реагировать — медленно, но уверенно, набухая, становясь твёрдым.
Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её рукам, к своему члену, к её пизде, которая была всё ещё открытой, влажной, блестящей от предыдущего оргазма.
— А пол года? — спросил он, голос чуть тише, но не дрожащий — а скорее, как будто считает дни.
Эмили продолжала дрочить — нежно, ритмично и ответила, не отводя глаз:
— Пол года — тоже возможно. Мы будем делать всё, что прикажет Виктор. Будем ждать. Все делают ошибки. И он тоже. И когда он сделает ошибку — мы попробуем воспользоваться этим. Потому что мы — вместе. И пока мы вместе — мы не сломаемся.
Она не сказала «нас найдут». Не сказала «нас спасут». Она сказала «попробуем воспользоваться».
ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА (ч3)