— Одна ошибка, — тихо сказала она. — Одно неверное движение. Ты могла спровоцировать её задавить собственных щенков. Ты поставила под угрозу то, что ценнее любой суки в этом питомнике — будущее стаи. Ты показала, что твой инстинкт самосохранения и паника всё ещё сильнее разума и дисциплины.
Она повела Кристину не обратно к её каморке, а в центр питомника, к пустому тренировочному загону. Собаки во всех вольерах притихли, наблюдая.
— Наказание должно соответствовать проступку, — голос Вики гулко разносился в тишине. — Ты проявила себя как чужак. Ты принесла в бокс испуг и хаос. Значит, на сегодня ты лишаешься моей защиты. Ты — изгой.
Вика не стала брать шланг. Вместо этого она достала из кармана длинный кожаный поводок-сворку. Она не ударила Кристину. Она грубо поводок вокруг её шеи и привязала её к металлическому столбу в самом центре выгульного двора, на виду у всех вольеров.
— На колени. Лицом к стае, — скомандовала Вика.
Когда Кристина опустилась на бетон, Вика подошла к вольерам и начала один за другим открывать задвижки. Но не полностью. Она выпускала собак не в общий двор, а в промежуточные коридоры, чтобы они могли подойти вплотную к сетке, за которой стояла Кристина.
— Смотрите на неё! — выкрикнула Вика собакам. — Смотрите на ту, что нарушила покой матери!
Десятки псов — доги, мастифы, овчарки — приникли к сеткам. Это было страшнее побоев. Это был коллективный суд. Собаки начали рычать. Не лаять, а именно рычать — низко, угрожающе, направляя всю свою агрессию на привязанную, обнаженную девушку. Воздух завибрировал от этой ненависти.
Вика подошла к Кристине со спины и начала медленно поливать её ледяной водой из ведра, смывая с неё запах Арго, который был её защитой.
— Теперь ты не пахнешь вожаком. Ты пахнешь только своим страхом, — прошептала Вика ей в затылок. — Слушай их. Они говорят тебе, кто ты есть, когда за тобой не стою я. Ты — ничто. Ты — падаль, которую они разорвали бы, если бы я не держала поводок.
Вика оставила её там. На коленях, на привязи, под перекрестным рычанием десятка глоток. Кристина чувствовала себя абсолютно голой — не из-за отсутствия одежды, а из-за того, что её лишили «запаха-паспорта». Любая собака в этот момент была выше неё. Любая могла бы её уничтожить.
Она простояла так часы, пока её мышцы не превратились в лед, а разум не превратился в сплошной, пульсирующий комок покорности. Рычание собак постепенно сменилось презрительным фырканьем и тяжелым дыханием. Они «отчитали» её. Они признали в ней виновную».
Ночь после дня позора была иной. Тело Кристины ныло от холода и царапин, но в глубине, под слоем унижения, тлел странный, тёмный уголёк. Не надежды — скорее, ожидания. Она понимала правила. Ошибка наказание. Наказание окончено возможность искупить. Она лежала, прислушиваясь к дыханию питомника, и её ладонь снова, будто против воли, легла на низ живота. Она ждала. Она почти хотела доказать, что может быть лучше.
Тьма в комнате была душной, пропитанной запахом её собственного возбуждения, которое пахло теперь не как у женщины, а как у зверя в течке. Кристина лежала, широко раздвинув ноги, и её пальцы, грубые и нетерпеливые, работали внутри неё, подготавливая плоть к тому, что должно было произойти. Она не просто хотела — она нуждалась в том, чтобы её снова растянули до предела, чтобы в неё вбили понимание её ничтожности.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. В дверях стояла Вика, а за ней, тяжело дыша, ввалились двое: ризеншнауцер и боксер.
В нос Кристине ударил концентрированный запах кобелиного
Мороз и страсть