гона — тяжелый, соленый, бьющий по мозгам сильнее любого вина. В тусклом свете она увидела их «оружие». У ризена — длинный, багровый, с острым концом, уже сочащийся предсеменной влагой. У боксера — толстый, бугристый, с массивной фиолетовой головкой, которая нетерпеливо подрагивала.
Вика остановилась в центре комнаты, её фигура в темноте казалась монолитом.
— День ты провела как отбросы, — её голос был тихим и острым, как лезвие. — Но ночь — время для других функций. Они, — кивок на собак, — чуют твою готовность. И возбуждение. Им тоже нужно сбросить напряжение. Это твой шанс показать, что ты можешь быть полезной без ошибок. Правила просты: они хотят — они получают. Если бы пришла вся стая — ты бы приняла всех. С покорностью. И с благодарностью. Начинай. Сделай им приятно ртом. Подготовь их. И подготовься сама. Они хотят тебя. Встань на колени и прими их как то, чем ты являешься. Глотай их похоть.
Это был приказ, но в нём была чудовищная забота. Кристина, дрожа, опустилась на колени перед двумя кобелями. Запах был густым, животным, доминантным. Она протянула руки, но Вика кашлянула:
— Ртом. Сразу двоим. Чередуй. Это тренировка.
Кристина, задыхаясь от собственного возбуждения, опустилась на пол. Она жадно схватила руками оба горячих, пульсирующих члена. наклонилась сначала к ризену. Его член был горячим и упругим. Она облизнула головку, взяла в рот, а потом начала заглатывать его почти до самых яиц, чувствуя, как горькая смазка наполняет рот. Потом перевела внимание на боксёра, чья головка была настолько широкой, что едва не рвала ей уголки губ, и смазка гораздо более обильной и солёной. Она двигалась от одного к другому, её слюна стекала по подбородку, смешиваясь с их жидкостями. Унизительно? Да. Но в этом был и тёмный, запретный расчёт. Каждый их тихий стон, каждый вздрагивающий мускул на бёдрах отзывался в ней самой жгучей волной. Она чувствовала, как внутри всё становится влажным, горячим, готовым. Она использовала их возбуждение, чтобы разжечь своё. Это был её первый осознанный, извращённый акт власти в положении рабыни.
— Достаточно, — отсекла Вика. — Они готовы. Ты — тоже. Встань в позицию.
Кристина послушно встала на четвереньки. Ризен вошел в неё одним мощным, разрывающим толчком. Он работал как тяжелый гидравлический пресс. Каждый его толчок отзывался втеле Кристины глухим ударом. Её бедра ходили ходуном, они крупно дрожали, не в силах выдержать этот напор. Колени скользили по бетону, кожа на них горела, стираемая в кровь, но кобель лишь сильнее впивался когтями в её плоть, фиксируя свою добычу.
Кристина не сжалась — она, напротив, подалась назад, навстречу этому вторжению, чувствуя, как её тело, перепаханное вчерашней болью, теперь жадно поглощает новую.
В этот же момент боксер уперся своим пульсирующим, влажным членом ей в губы. Вика не просто смотрела — она подошла ближе, и Кристина почувствовала на своем плече холодное прикосновение её трости. Это прикосновение было как дирижерская палочка: Кристина открыла рот шире, принимая боксера до самого предела, до слез, до судорожного кашля.
Комната наполнилась звуками. Ритм был безжалостным. Шлеп-шлеп-шлеп — ритмичные удары мошонки ризена о её бёдра, отдающиеся влажными хлопками. Хлюп-хлюп — звук её собственной смазки, перемешиваемой мощными толчками. И прерывистое, хриплое дыхание. Её грудь раскачивалась в такт этим толчкам. Толчки были такой силы, что Кристина чувствовала их каждым внутренним органом. Шлеп-шлеп-шлеп — тяжелые, потные мошонки кобелей с размаху, с влажным хлопком вбивались в её промежность и в лицо. Этот звук — звук соприкосновения сырой плоти — заполнил всю комнату. При каждом ударе ризена из Кристины с характерным
Трансопыт