воротником, прикрывающим шею, лежал тонкий, но прочный кожаный ремешок. Не украшение. Знак. Она машинально провела пальцем по коже под тканью, проверяя, на месте ли он. Поправила воротник.
Волосы, теперь ухоженные и собранные в тугой, практичный узел, не колыхнулись на ветру. Взгляд, уставший и прозрачный, как осеннее небо, скользнул по заборам и упёрся в тупик. Он ничего не искал. Он констатировал: да, вот это место. Здесь всё началось. Значит, так и должно было быть.
– Ну, что чувствуешь? – Голос прозвучал сзади, ровно и тихо, будто был частью ветра.
Кристина не обернулась. Она знала этот голос лучше, чем стук собственного сердца. Он был картой, законом и приговором. В нём был дом.
– Ничего, – ответила она честно. И это была правда. Ни страха, ни ностальгии, ни боли. Пустота. Чистая, завершённая пустота после долгого пути. Пустота, в которой больше нет вопросов.
Послышался мягкий скрип подошвы о землю. Вика подошла вплотную, не касаясь её. Её белые волосы, даже здесь, в глуши, были безупречно убраны. Шрам на челюсти казался просто частью пейзажа – суровой и необходимой.
– Возвращаемся домой, – сказала Вика, и в этом не было приказа. Это была констатация общей, неоспоримой реальности. Она чуть наклонила голову, изучая профиль Кристины. – Тебя уже там, наверняка, заждались. Или заждался?
Вопрос повис в холодном воздухе. В нём была тонкая, почти невидимая игла. Проверка. Не на преданность – она была давно доказана. А на глубину понимания. Понимания того, что её «заждались» все – и питомник с его ритмом, и собаки, чей распорядок был нарушен её отсутствием. И... один конкретный, самый важный «кто-то». Чьё нетерпение было тяжёлым, молчаливым и абсолютным.
Кристина наконец повернула голову и встретилась с ледяными глазами Вики. В её собственном взгляде не было вызова, не было покорности раба. Был ответ. Тихий и окончательный.
– Заждался, — тихо сказала она. В этот момент она физически ощутила фантомную тяжесть внизу живота, знакомое распирающее чувство, которое всегда оставлял в ней Арго. Её бедра под плотной тканью брюк на миг напряглись, вспоминая тот ритм, ту сокрушительную мощь, к которой она теперь стремилась каждой клеткой. Это было нетерпение плоти, признавшей своего господина
Вика выдержала паузу, затем кивнула – коротко, как ставя точку.
– Тогда пошли. Здесь больше нечего делать.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, уверенная, что её творение последует за ней. Кристина бросила последний взгляд на тёмный проход. Ни тени, ни воспоминания не шевельнулось в ней. Это было просто место. Как все остальные места, что не были Домом.
Она поправила воротник свитера, чувствуя под пальцами знакомое давление кожи на шее, и пошла за своей хозяйкой. Навстречу теплу, запаху шерсти и соломы, навстречу тяжёлому, нетерпеливому дыханию, которое было для неё единственной молитвой. Обратно в клетку, стены которой давно стали контуром её собственного скелета. Обратно – к единственному месту, где слово «заждался» было синонимом слова «любовь».
Эпилог. Сродство
В питомнике царила ночная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом вентиляции и далеким, успокаивающим перестуком когтей. Кристина не спала. Она сидела в центре вольера Арго, прямо на соломе. На ней не было ничего, кроме ошейника.
Арго лежал рядом — огромная, черная скала из мышц и живого тепла. Его голова покоилась на её бедрах, и Кристина медленно, почти благоговейно, перебирала жесткую шерсть на его загривке. Это не было лаской женщины к питомцу. Это было служение. Она знала каждый шрам на его теле, каждую складку его тяжелой морды. Когда Арго открыл глаза, в которых отражался скудный свет луны, Кристина наклонилась и прижалась лбом к его лбу.
Чудесная поездка в Донецк