ягодицам был ударом молота, вбивающим её глубже в новую сущность.
Когда он снова вышел Кристина плюхнулась на живот и быстро перевернулась, она увидела его глаза. В них не было тупого удовольствия. В них было знание. Знание её, знание этой связи, знание её абсолютной отдачи. И когда он снова вошёл в неё, уже во влагалище, смотря ей прямо в лицо, она не могла оторвать взгляд. Слёзы текли по её вискам, но она улыбалась. Искажённой, безумной, блаженной улыбкой полного саморазрушения.
Оргазмы перестали быть пиками. Они стали ландшафтом, по которому он нёс её. Долинами глубоких, гулких судорог и острыми пиками мелкой, безостановочной дрожи. Она кончала, когда он входил в её глотку, и её тело выгибалось, подавая таз ему навстречу. Она кончала, когда он разрывал её анус, и её влагалище в ответ источало новую волну смазки. Она кончала просто от звука его рычания, от запаха его шерсти, от осознания, что происходит.
После бесчисленных циклов, он, наконец, с глубоким, удовлетворённым рокотом замер, вгоняя в неё свой пульсирующий узел. Он раздувался внутри неё, как живое, раскаленное ядро, растягивая её анус и влагалище до прозрачности. Она чувствовала каждый удар его сердца через эту плоть, запертую в ней. Это была не просто вязка — это была сварка двух организмов. Её бедра, истерзанные и покрытые его слюной и семенем, продолжали мелко вибрировать, не в силах остановиться, даже когда наступила тишина. Этот тремор мышц был последним аккордом её капитуляции.
Её последний оргазм был беззвучным. Это было исчезновение. Её "я" растворилось в жгучих толчках его семени, в тугой тяжести узла, в его тёплом дыхании на своей шее. Не осталось Кристины. Осталось только чувство "его". Его внутри. Его вокруг. Его навсегда.
Она обвила его шею руками, слабыми, как у тонущего, и притянула его морду к своему лицу. Её губы, потрескавшиеся и солёные, коснулись его носа, его век.
— Я ждала, — прошептала она в пространство между его глаз. — Вся. Всё это время. Я только этого и ждала.
И это была правда. Вся её прежняя жизнь, вся её неудобная красота, все поиски — всё это было лишь долгим, мучительным ожиданием этого дня. Ожиданием момента, когда её разорвут на части, заполнят, определят. И он, этот тёмный левиафан с глазами старого бога, наконец, явился и совершил акт творения, сделав из неё то, чем она всегда должна была быть: его сукой. Не Викиной. Не питомника. Его. И в этой окончательной, животной принадлежности она обрела то, что искала с детства, в тёмном проходе между заборами, — абсолютный, неоспоримый покой.
Было прохладно. Поздняя осень выцеловала из земли последние запахи, и воздух в деревне пах ничем – сырой пустотой, тлением прошлогодней листвы и дымом из далёкой трубы. Кристина стояла в том самом проходе. Он стал уже, или она – шире. Заборы всё те же, покосившиеся, с облупленной краской. Крапива пожухла. Ничего особенного.
Она смотрела на узкую полоску грязной земли под ногами и думала не о страхе. Не о той дикой дрожи, что когда-то свела живот в тугой, мокрый узел. Она думала о маленькой, глупой девочке в яркой кофточке, которая испугалась стаи бродяжек. Та девочка думала, что боится зубов. На самом деле она боялась правды в их глазах. Та девочка не знала, что её страх – это ключ. Что её стыд – это дверь. Вот здесь, на этом самом месте, судьба не свернула на кривую дорожку. Она просто указала направление. К дому. К настоящему.
Её руки, ставшие сильнее и спокойнее, были засунуты в карманы простого тёмного свитера. Под высоким
Фантазия вторая