последний раз прошептала про себя не имя, а суть: Арго.
И мир разом заполнился им. Сначала — ослепительной, разрывающей болью нового вторжения, которая тут же, пройдя через тело, ударила в мозг чистейшим, животным катарсисом. А потом — всем остальным.
Она ждала его каждой клеткой. Это было не похоже на то возбуждение, что вызывали другие. С другими — она выполняла функцию. С ним — она совершала паломничество.
С того самого первого раза её тело запомнило его не как травму, а как откровение. Каждый мускул, каждый нервный узел, каждая нежная, скрытая складка плоти — всё это с тех пор существовало в режиме томительного ожидания. Другие кобели оставляли в ней усталость и липкую удовлетворённость выполненного долга. Арго оставлял в ней голод. Голод по той всесокрушающей полноте, которая стирала границы её "я".
Поэтому, когда Вика мыла её в тот вечер, Кристина едва слышала слова. Она принюхивалась к воздуху, ловя сквозь запах трав и мыла тот самый, единственный аккорд — пепельный, мускусный, зверино-острый. Её кожа под пальцами Вики не просто покрывалась мурашками — она кричала тихим, невыносимым зовом. Когда масло текло по её спине, она представляла, как оно смешается с его слюной. Когда пальцы Вики начали подготовку ануса, Кристина подавила стон не от стыда, а от нетерпения: Да, вот туда. Он должен быть везде. Должен заполнить всё.
И когда дверь открылась, и он вошёл, мир сузился до точки. До запаха. До звука его тяжёлого дыхания. Её взгляд прилип к тому месту между его бёдер, где уже выступал знакомый, пульсирующий контур. Её рот наполнился слюной. Влажность между ног стала настолько обильной, что она почувствовала, как тёплая струйка стекает по внутренней стороне бедра ещё до того, как он к ней прикоснулся. Это была не просто готовность. Это была мольба, высказанная на языке тела.
Он подошёл, и его первый, исследовательский толчок в её анальное отверстие был не просто болью. Это был ответ. Ответ на все её немые, постыдные фантазии. Боль прожигала её, яркая и чистая, как молния, и в её основании уже плясали искры наслаждения. Она впилась пальцами в пол, но не чтобы оттолкнуться, а чтобы утянуть себя навстречу, принять глубже. Её голос выдохнул не "нет", а сдавленное, захлёбывающееся "да...".
И он услышал. Услышал её тело, которое само раскрывалось, подставлялось, требовало. Когда он вышел и тут же, без паузы, вонзился в её влагалище, её сознание на миг помутнело от перегрузки. Это было как если бы два провода под напряжением коснулись одного сердца. Боль от растянутого, пылающего сфинктера и глубокая, знакомая полнота во влагалище слились в один шквал, сносящий последние опоры. Она закричала, и в этом крике была не только агония, но и триумф. Он был в ней. Сразу в двух священных местах, делая её целиком своей.
Он вёл себя не как самец, удовлетворяющий инстинкт. Он вёл себя как хозяин, проверяющий свою собственность на прочность, на податливость, на предел. Каждая смена позиции, каждое новое проникновение были вопросом: "Ты всё ещё моя?". И её тело, её стоны, её судорожные объятия были ответом: "Да. Да. Да".
Он вставал на задние лапы, держа её на весу, и её спина выгибалась под его грузом, а грудь, тяжёлые, упругие груди, болтались и подпрыгивали с каждым его движением, ударяясь друг о друга. Соски, твёрдые как галька, его шерсть, и это трение, болезненное и острое, отправляло новые разряды прямо в низ живота. ШЛЕП-ШЛЕП-ШЛЕП — звук его тела, бьющегося о её плоть, был теперь для неё музыкой посвящения. Каждый удар его мошонки по её клитору и
Случай на даче!