Субботнее утро в станице всегда тянулось особенно медленно. Родители спозаранку уехали на большой базар в Заречное, и Нине выпала нелегкая доля стоять за прилавком лабаза. Максим от нечего делать составлял ей компанию. По выходным они работали с восьми до полудня, успевая за это время распродать свежий, привезённый с ночной выпечки хлеб и разлить по бидонам молоко для нескольких старушек. Основной наплыв заканчивался к десяти, после чего наступала сонная тишина, нарушаемая лишь редким звонком колокольчика над дверью. Ближе к одиннадцати забежала за солью и спичками Прасковья, жена Константина Аркадьевича, попутно пересказав все сплетни с верхней улицы. Захарий Степанович в очередной раз поинтересовался, когда к ним завезут крепкий "Мальборо", ибо курить другие он категорически отказывался, предпочитая мучиться кашлем, но хранить верность марке. Заглянул и Тимофей, заполнив дверной проём широкими плечами. Двухметровый удалец с соседнего хутора, который никогда ничего не покупал, а только глазел на Нину, облокотившись на прилавок. Сестре он не нравился, она уверяла, что от него за версту пахнет нечищеным хлевом и чем-то глубинным, звериным, будто из самой чащобы.
Пока Нина, скрестив руки на груди, без особого интереса перебрасывалась фразами с Тимофеем, Максим перекладывал пачки сахара с поддона на полку и думал о Никите, который должен был приехать к ним нынче вечером. Он искренне любил старшего брата, скучал по нему и... жгуче завидовал. Весёлая у него жизнь, насыщенная. Своя комната в общежитии, шумные компании, девчонки в коротких юбках, а может, даже и подружка уже завелась. Максим каждый месяц ждал его приезда, зная, что вечером они наговорятся, а в воскресенье с утра непременно погоняют мяч за домом, но как только брат возвращался в Краснодар, на него сразу накатывала невыносимая тоска. Он понимал, что повторить путь Никиты никак не сможет. Учёба давалась со скрипом: учителя в местной школе не слишком усердствовали, а самому грызть гранит науки было лень. Ни формулы, ни правила русского языка в голову не лезли. Поступить в институт или техникум в райцентре вряд ли получится, можно даже не пытаться.
Если к чему его душа и лежала, так это к машинам. Максим мог часами пропадать в гараже, копаться в стареньких отцовских "Жигулях" или в "буханке". Это давалось легко, руки сами понимали, где что подтянуть, а где смазать. Отец, обычно скупой на похвалу, как-то хмыкнул, глядя, как он на слух определяет неисправность в карбюраторе: "Из тебя, гляди, толковый моторист выйдет". Эти слова грели душу сильнее любой пятёрки в дневнике. Максим видел себя автомехаником, со своей мастерской в Заречном. Не самая высокая мечта, простая и приземлённая, но для него это был единственный видимый шанс вырваться из круга бесконечных полевых работ и давящей скуки.
Выпроводив наконец приставучего Тимофея, Нина принялась в который раз перечитывать письмо от своего ненаглядного жениха, проходившего службу где-то на Севере. Её лицо в этот момент излучало такую нежность, что Максим невольно засмотрелся, думая, что, наверное, это очень приятно - испытывать такие сильные чувства. Но вместо романтики в голову лезли совсем иные мысли. Воспоминания о той ночи на чердаке, когда Нина сидела перед ним нагая в лунном свете, не отпускали ни на минуту. От страха и напряжения Максим тогда так стушевался, что всё слилось в один волнующий, но обрывочный и незавершённый образ. В памяти остались лишь вспышки: горящие щёки, белизна груди и заветное место между раздвинутых бёдер, где в обрамлении курчавых волос смыкались смуглые складки. А там, внутри... Он так и не успел как следует разглядеть то розоватое влажное углубление, которое Нина на миг
Клуб "Последний каприз"