станку в той же позе, в какой вчера была моя мать. И жди. Не смей шевелиться, пока мы не спустимся. Мы допьем наш кофе, обсудим твоё расписание... и сегодня же начнем делать из твоей никчемной задницы что-то по-настоящему стоящее. Пошла!
Даша, не проронив больше ни слова, мгновенно развернулась и, не поднимаясь с колен, быстро пошла в сторону двери, ведущей в подвал. Катя и Саша остались на кухне, провожая её взглядами. В тишине дома снова зазвучал легкий звон серебряной ложечки о фарфор. Завтрак продолжался, но теперь в нем не было места неопределенности — только спокойная уверенность хозяек, знающих, что их старая новая игрушка уже ждет их.
В холодных объятиях подвала воздух был плотным, пропитанным едким запахом озона, что исходил от неустанно работающего осушителя. Этот запах, резкий и искусственный, стал для Даши предвестником всего, что должно было произойти здесь, внизу, вдали от мира, где пахло свежей выпечкой и свободой. Ни единого окна не нарушало монотонность голых бетонных стен, их серый, неотличимый цвет сливался с тусклым светом нескольких свисающих ламп, которые лишь подчеркивали мертвенную бледность окружения, отбрасывая длинные, искаженные тени. Тишина была осязаемой, давящей, почти физически ощутимой, и лишь гулкие, непривычно громкие шаги босых ног Даши по холодному бетону были единственным звуком, осмелившимся ее нарушить. Каждый шаг отзывался эхом в ее груди, отбивая такт приближающегося момента истины.
Она не спешила, но и не медлила, двигаясь с какой-то ритуальной, заученной точностью, словно исполняла давно отрепетированный танец, финал которого был неизбежен. Ее взгляд упал на "станок" – зловещую конструкцию, выполненную из холодной, отполированной стали и толстой, темной кожи. В очертаниях этого устройства, лишенного какой-либо мягкости или утешения, Даша видела извращенное подобие гинекологического кресла, но его истинное предназначение было куда более суровым – оно было создано для пыток, для подчинения плоти и духа, для перековки. Ее сердце колотилось неистово, но с какой-то странной, пугающей равномерностью, словно огромный метроном, отсчитывающий последние, безвозвратные секунды ее прошлой, "старой" жизни. Жизни, которую она теперь сознательно отдавала на алтарь абсолютно другого существования, жизни, к которой стремилась с необъяснимым, первобытным рвением.
Без суеты, с той же отточенной точностью, которая пришла с многократными внутренними репетициями, Даша начала защелкивать кожаные манжеты. Сначала на лодыжках, жесткие ремни туго обхватили ее тонкие щиколотки, фиксируя ноги в разведенном положении. Затем, самый широкий ремень, она с трудом затянула на талии, прижимая свое податливое тело к холодной, безжалостной опоре станка. Последние– на запястьях, руки были беспомощно разведены в стороны, словно распятые, лишенные возможности сопротивления. Металл обжигал кожу сквозь тонкую ткань, его хватка была окончательной. Все. Она была закреплена, зафиксирована, каждый мускул напряжен, каждая возможность к движению отнята. Даша была беспомощна, полностью и безвозвратно отдав себя на волю других, на милость тех, кто стоял по ту сторону ее решения. С последним щелчком ремня она закрыла глаза, не желая видеть то, что должно было произойти дальше, погружаясь в блаженное, хоть и временное, неведение ожидания. Это была не капитуляция, а сознательный акт полного подчинения, мольба о трансформации.
Наверху, в кухне, витал совершенно иной аромат – теплый, обволакивающий запах свежесваренного кофе, смешивающийся с легкой утренней прохладой, проникающей в открытое окно. Контраст между мирами был разителен, почти гротескным. Катя молча смотрела в окно, ее силуэт четко, графично вырисовывался на фоне нежного, еще не яркого утреннего света, словно она была частью этого пейзажа, далекой от мрачных глубин подвала. Саша сидела за столом, медленно, почти задумчиво, помешивая ложечкой в своей чашке, каждый оборот которой казался наполненным глубоким смыслом.
Происшествие