наконец произнесла Катя, голос ее был приглушенным, слегка недоуменным, но без прежней резкостью — просто удивлением, не оборачиваясь. «Она имела все. Равенство. Право голоса. Возможность выбора. Почему она так отчаянно захотела обратно в клетку?» Ее слова отражали типичное непонимание тех, кто никогда не испытывал внутренней пустоты, которую не могли заполнить внешние свободы и достижения. Но Катя, как и многие, не могла постичь темных глубин души, где свобода могла быть не даром, а тяжким бременем.
Саша отпила кофе, ее взгляд был спокойным, полным глубокого, почти пророческого знания. Она знала Дашу лучше, чем та сама себя. «Ты не понимаешь, Катя, она не хочет в клетку в том смысле, в каком ты это представляешь, ту клетку, из которой мы с тобой когда-то вырвались. Нет, она смотрит на нас и ощущает себя неполноценной, ущербной, словно ей не достает какого-то жизненно важного элемента, что есть у нас. Ей хочется так же уметь своей попой поглощать огромные, невероятные предметы и получать от этого столько же удовольствия, столько же экстаза и самореализации, сколько получаем мы. Она боится, что имея свободу выбора, она никогда не сможет дойти до тех же результатов, что и я, не говоря уже о том, чтобы приблизиться к твоим, Катя, твои возможности для нее вообще кажутся запредельными. Она боится, что будет жалеть себя, что внутренний голос будет останавливать ее, не давая преодолеть естественные пределы, но при этом она очень хочет приблизиться к нам, почувствовать себя нашей частью, быть такой же. Поэтому она готова на потерю всей свободы, на полный отказ от своей воли, чтобы мы, без жалости, без снисхождения, поскорее сделали ее такой же анальной шлюхой, как и мы с тобой. Она верит, что только так она сможет реализовать свой истинный, глубоко подавленный потенциал».
Саша поставила чашку. «Потому что свобода для некоторых — это не дар, Катя, а проклятие, тяжелейшее бремя. Она сломалась от страха и ответственности, которые неизбежно остановили бы ее на пути к этой трансформации. Ее мольба, ее полное подчинение — это не признание поражения, как может показаться. Это, наоборот, возвращение к своей истинной природе, к тем глубинным желаниям, которые она так долго подавляла, и единственный путь удовлетворить эти желания, обрести свой уникальный, извращенный рай».
Катя медленно повернулась, ее взгляд теперь был лишен прежнего недоумения. В ее глазах больше не было вопросов, только холодный, спокойный расчет и твердая решимость, присущая тем, кто прекрасно знает цену своим поступкам. «Значит, мы дадим ей то, чего она так отчаянно хочет. Мы доведем ее до предела, до той грани, за которой нет возврата к прежнему “я”. Мы поможем ей стать такой же, как мы». В ее голосе звучала скрытая сила, обещание строгой, но справедливой метаморфозы.
«Именно», — кивнула Саша, ее лицо было сосредоточенным. «Ее дырки, особенно задница, станут нашим холстом, на котором мы создадим шедевр. Мы должны довести ее до такого состояния, чтобы она видела свой прогресс, ощущала каждый пройденный этап, чтобы она поняла, что она тоже способна покорять вершины, те самые невероятные вершины, которые уже покорились нам, которые мы с тобой освоили и превзошли. Она хотела быть ближе к нам? Хорошо. Она познает наши пределы изнутри, прочувствует каждую грань нашего опыта, нашей силы и нашей власти над собственным телом». В ее словах звучало не злорадство, а скорее некое менторство, холодное и безжалостное.
«План на сегодня?» — спросила Катя.
«Машина», — просто сказала Саша, и в этом одном слове заключался целый мир предстоящих испытаний. «Двойное проникновение. Максимальная нагрузка на выносливость. Мы должны
"Райское яблочко"