Историю про Магнитофон я знала со слов мамы. Как я, трёхлетняя, оставила отпечатки на его новой «дорогущей музыкальной системе». Как он, не крича, взял нас за руки и выставил на общую лестничную площадку. Дверь закрылась на щеколду.
«Я была в халате, ты — в этом сарафане», — говорила мама. Мы простояли там, пока соседи, шумящие по поводу «скандала», не начали стучать в нашу дверь. Только тогда он впустил нас обратно — не глядя, потому что шум мешал ему разбирать испорченную аппаратуру.
После этого рассказа я поняла его любовь. Её мерой была тишина и безупречность. Машины, винтики, я — мы были из одного ряда. Нас можно было любить, только пока мы не создавали помех. Чтобы тебя не вынесли за порог, нужно было стать тише пыли и ценнее самой дорогой вещи в доме. Идеальной вещью.
По ночам я могла уснуть, только когда было совсем тихо. А когда папа был дома, тишина была редкой гостьей. Он работал где-то на севере — месяц в рейсе, месяц дома. Его домашние месяцы делились на ночи.
Бывали ночи почти тихие. Когда папа приходил не уставший с огорода или вознёй с машиной. Тогда из-за стены доносились сдержанные звуки: равномерный скрип кровати, приглушённые, утробные всхлипы мамы, тихий стон на выдохе. Звук влажной плоти о плоть. Я лежала, затаив дыхание, и слушала. В эти ночи во мне просыпалось странное, тёплое любопытство. Моё дыхание выравнивалось в такт этим равномерным толчкам.
Но чаще ночи были тяжёлыми. Когда в доме пахло вино, коньяком и злостью. Ссора гремела, как гром, с хлопаньем дверей. А после — наступала не тишина, а буря. Кровать билась о стену, мама не стонала, а кричала — резко, отрывисто, и в этом крике было что-то дикое. Это была не близость, а сражение. В такие ночи я вжималась в подушку, поджимала колени к груди, а рука, будто сама собой, опускалась между ног, в уже влажное от волнения и ужаса тепло. Я не понимала, чего я хочу — чтобы это прекратилось, или чтобы звуки поглотили меня целиком.
А утром мама, с синяками под глазами, могла сказать за завтраком, глядя куда-то мимо меня:
«Запомни, дочка. Найди себе хорошего мужа, не такого как твой отец.» — и её взгляд был пустым, как будто она говорила это в никуда.
Я смотрела на её усталое лицо и думала про себя: Но ты же ночью... ты же кричала по-другому. Ты стонала или рыдала, но сейчас говоришь мне это? Её слова повисали в воздухе фальшивой нотой. В них не было правды. Правда была в тех звуках за стеной. В двух её голосах: ночном — сдавленном от страсти или разрывающемся от ярости, и дневном — назидательном, гладком, лживом.
Мое тело, то тёплое от любопытства, то мокрое от дикого возбуждения, знало правду. Оно понимало язык этих ночей лучше маминых слов. И я делала вывод, кристально ясный: она любит его неправильно. С ссорами, со слезами, с этой ужасной игрой в добропорядочность утром.
А если любовь бывает правильной и неправильной... значит, я смогу любить его правильно. Без слёз. Без претензий. Без этой лжи. Тихо, как того требовала та самая, первая ночная тишина. Тепло внизу живота было не стыдом. Оно было доказательством. Я чувствовала то же, что и она, но я не собиралась лгать.
Подругу звали Лера. Несмотря на мою необщительность, она сама ко мне прилепилась. Казалось, она знала про всё и всех. Особенно про мальчиков. Но главное её знание было про то, что скрыто под школьной формой и взрослыми разговорами за стеной.
Мои фестивали