Елене Викторовне Ковалёвой было сорок два, когда её единственный сын Артём получил повестку. Она работала учительницей русского языка и литературы в местной школе. Тихая, аккуратная женщина, привыкшая к порядку и чужим детским бедам, но никогда не думавшая, что её собственная беда придёт в форме серой бумажки. Артём в детстве и юности был замкнутым, немного отстранённым от мира — худой мальчишка с вечно виноватыми глазами, который предпочитал книги и одиночество шумным компаниям. Когда начинался осенний призыв, у Елены с сыном, состоялся тяжелый разговор. Она убеждала Артема, не ходить в армию совсем. У неё была возможность матери, не пустить его, так как он единственный ребёнок. Но Артём сам настаивал идти служить, что бы не выглядеть ущербным, среди сверстников. 1 декабря 1995 года он уехал из их частного дома недалеко от Саратова в армию. Ни какие уговоры мамы и бабушки. не подействовали... Сначала, полгода учебки в подмосковном Климовске. Потом перевели в обычную часть в Аткарском районе Саратовской области. Писал домой коротко: всё нормально, кормят, не бьют, холода терпимые. В ноябре 1996-го дали первый и единственный отпуск — с 3 ноября по 14 е. Когда он переступил порог, Елена Викторовна сразу всё поняла: он сильно похудел, глаза ввалились, улыбка исчезла совсем. Сидели на кухне. Она налила чай, нарезала колбасу, специально купила к его приезду. Артём долго молчал, крутил ложку в стакане, она билась по стенкам, как колокол. Потом тихо сказал:
— Мам… нас на контракт уговорили, после двух лет ещё на год службы. Она замерла с чашкой в руках.
— Как уговорили? Ты же уже больше одиннадцати месяцев отслужил! Или поэтому и в отпуск пустили, что оставят на третий год? - Она села обессиленно, уронила руки. Он криво усмехнулся:
— Обещали ближе к весне, но так выпало... тем кто "подписался".
Этой осенью, когда о Чечне уже говорили в каждом доме, сердце Елены учащенно забилось. За окном шёл мокрый снег. Она посмотрела на него прямо и почти шёпотом сказала:
— Артём… не пущу! Делай, что хочешь, ты у меня один! Хоть дезертиром становись...Только не туда. Ты единственный мужчина у матери...
Он долго молчал. Потом поднял глаза, в них была только взрослая, усталая покорность.
— А как я не поеду, мам? Если всех приказом отправят?
Она заплакала: слёзы просто текли по щекам и собирались тяжелыми каплями на подбородке. Артём поднял глаза и взял её за руку.
— Не плачь. Я постараюсь вернуться!
Елена Викторовна подняла мокрое лицо и зашептала, срываясь на хрип: — У меня больше никого нет… Отец сгинул на заработках. Родственников особо нет, только пожилая мама. Этот дом родительский, и тот старенький, а если тебя потеряю… мне одна дорога в петлю. Накину верёвку в сенях и к тебе отправлюсь, так и знай, сына!
Артём побледнел, губы посинели от волнения. Он кинулся на колени, схватил её холодные руки, стал целовать,
— Мама, не говори так! Всё обойдётся… Может, и не отправят. Может, война кончится… эта никчёмная.
— Нет, сынок, — она покачала головой, слёзы катились по щекам. — Чует сердце, ничего хорошего не будет. Всех заберут. А потом похоронки… или тишина. Она вцепилась в его запястья, ногти впились в кожу.
— Оставайся! Ради бога! Я скажу, что ты уехал. Садись на автобус до Пензы, на первой остановке переоденешься в штатское — я приготовила, и назад. В сарае пересидишь. Никто не заметит. Бабушке тоже ничего не скажем. Она может проболтаться. Пожалуйста, сынок…
Артём смотрел широко раскрытыми глазами. Для него, привыкшего слушаться взрослых и приказов командиров, такой шаг казался немыслимым.
?КОТЯТА?