дезертирство. Семь лет минимум... Меня найдут. И тебя посадят.
— Лучше десять лет живым, чем в яме без креста!
Она прижалась лбом к его лбу, шептала задыхаясь:
— Пощади мать… Я тебя растила, на руках носила… Не оставляй одну. Я не переживу.
Артём закрыл глаза. Руки матери дрожали в его ладонях, и жалость к этой ещё молодой, но такой несчастной женщине резала сердце.
— Мам… я не смогу… — прошептал он.
— Обещай подумать. Обещай не уезжать сразу. Дай хоть несколько дней… побыть с тобой!
Артём молчал.
Утром, пока Артём ещё спал на стареньком диване в своей комнате, Елена собралась в погреб. Открыла тяжёлую крышку в полу главной комнаты, спустилась по шаткой деревянной лесенке. Там пахло сыростью, плесенью и забвением. Она вытаскивала банки со старыми закрутками — огурцы, помидоры, компоты, которые стояли здесь годами. Многие уже вздулись, крышки покрылись ржавчиной. Она без жалости выкидывала их в жестяное ведро, потом вынесла на улицу и вылила всё в выгребную яму за сараем. Потом долго проветривала. Выгребла паутину, подмела земляной пол, посыпала его свежим песком, чтобы не так сыро было. Притащила старый матрас, постелила чистое бельё, которое хранила «на всякий случай». Поставила керосиновую лампу, аккумуляторный фонарик, банку с водой, сухари, консервы. Даже маленький транзисторный приёмник положила, новости слушать. Артём просыпался, выходил на кухню, видел, как она таскает вёдра с песком и молча помогал. Поднимал тяжести, которые ей уже не под силу, приносил доски, чтобы укрепить лаз. Он понимал, что сам себе делает схрон на случай проверок. Лаз был в самом центре главной комнаты, не спрячешь просто так. Поэтому они вместе вытащили из сарая старый тяжёлый ковёр, тот самый, дедовский, ещё Брежневской эпохи, пыльный, с выцветшим красным узором. Выбили его вдвоём на улице, кашляя от пыли, потом просушили на солнышке. Вернули в дом, расстелили ровно по центру комнаты, будто просто так, для деревенского интерьера. Под ковром теперь был аккуратный квадрат фанеры, который прикрывал крышку лаза. А под ними тёплая, сухая, почти уютная "нора".
Мать Елены, Нина Сергеевна, жила на этой же улице, через десяток домов. Когда еще был жив отец, они построили себе новый дом. Хотя думали его оставить ей, дочери. Но так получилось, что нормальной семьи Елена Викторовна не создала, родители заслуженно остались жить в новом доме. А Елена с сыном, вернувшись с города, поселились в стареньком, родительском.
Через пару дней после того тяжёлого разговора с мамой, перед армией, школьные друзья позвали Артёма на посиделки. Собралось человек восемь: водка в пластиковых стаканах, пиво из бутылок, музыка из старого магнитофона. Алина появилась неожиданно. В короткой кожаной куртке, обтягивающих джинсах, подчёркивающих длинные ноги и округлые бёдра. Глаза ярко подведены, губы накрашены тёмно-вишнёвым блеском. Она казалась Артёму невероятно взрослой, хотя и была на год младше. Волосы распущены, чуть растрёпаны, от неё веяло лёгким ароматом духов и сигарет, и это сочетание ударило ему в голову, как первый глоток спиртного. Он замер, глядя на неё. Она показалась ему необыкновенно прекрасной: тонкая талия, высокая грудь, которая вздымалась под тонким свитером. Мягкие губы, которые он столько раз представлял в темноте казармы.
Воспоминания нахлынули мгновенно... Первое письмо пришло через месяц после призыва — обычный конверт, знакомый почерк, чуть наклонённый вправо. «Привет, Артём. Не знаю, почему пишу именно тебе. Взяла адрес у твоей мамы. Просто подумала — тебе, наверное, скучно там. Расскажи, как дела?» Он искусал всю руку, придумывая ответ. Не хотел показаться слишком сопливым или романтичным, но и оттолкнуть боялся. Написал коротко и сухо: «Нормально. Учебка, марши, всё как у всех». А
Последний звонок!