нравится? А вдруг он слишком груб, слишком быстрый? Но тело не слушалось, неслось вперёд, и кончилось слишком скоро — он выдохнул, уткнувшись в её шею, изливаясь толчками внутрь раскалённого влагалища, она задрожала под ним, сжимая бёдра, и он подумал: так вот как выглядит этот рай!
Потом лежали молча. Она закурила, гладила его волосы. Он обнимал её, не веря своему счастью, целовал плечо, вдыхая её запах — пота, духов, секса, — и мучился: что сказать? Как выразить этот взрыв восторга, эту нежность? Слов не нашлось. Алина, наверное, ждала чего-то — слов, обещаний? — но не дождалась, и в воздухе повисло неловкое молчание. Он хотел начать всё заново, сказать, как она ему дорога, как он от неё без ума, но она вдруг отстранилась, сделавшись совсем чужой. Собралась быстро, попросила не провожать. Поцеловала в щёку, шепнув: «Увидимся». И только когда она ушла, он заметил на себе следы крови — для девушки, как и для него это был первый секс! Он взвыл. «Ох, кретин! Ты даже не поблагодарил её! Не сказал ни слова, как она тебе дорога, как ты от неё без ума и страдаешь!» — корил себя Артём на чём свет стоит. Но момент был упущен. Он сидел в темноте, чувствуя себя одновременно счастливым и опустошённым, и понимал: он всё испортил.
Весь отпуск мать наседала делом: очистила погреб от старых банок, проветрила, посыпала песком, притащила матрас, лампу, воду, сухари, приёмник. Артём молча помогал — понимал, что роет себе схрон. Лаз спрятали старым ковром в центре комнаты. Он косился на этот вход в другую жизнь и никак не мог выбрать: долг, или щемящая жалость к себе и матери. Каждый день она спрашивала одним взглядом: "Останешься?". Он не отвечал. Плечи опускались под тяжестью выбора. Ехать: там сослуживцы — хорошие парни, с которыми делил всё. Бросить их — предательство, трусость. Но оставить мать одну в этом доме — тоже было выше его сил, тем более когда сейчас, убитая предчувствиями она металась, как раненая птица, растрепанная и взволнованная. Жизнь в подполе — унижение. Там, в Чечне — миг боя, пуля, разрыв, пустота. О чём он будет жалеть, истекая кровью в руинах? О своей короткой жизни, в которой случился только один трах? О матери? О долге? Глова пухла - он никогда не стоял перед таким сложным выбором. В последний день он по-армейски собрал вещи. Мать принесла еду на дорогу и свёрток с гражданской одеждой, Особенно настаивала на старой синей куртке.
— Скрути, засунь, наденешь, если надумаешь… военное снимешь, чтобы патруль не остановил. Вот кроссовки, сапоги тоже сними.
— Ну, мам!
— Бери, дурень! - сунула она в до предела набитый вещмешок. Они присели на дорожку молча. Потом он встал, крепко обнял её, поцеловал в макушку, в щёку. Она обняла и долго не отпускала. Артём чувствовал ее горячее тело, на своём.
— Я напишу, мам. Она с трудом расцепила объятья, сникла, не в силах говорить. Он повернулся и шагнул через порог. Она кинулась за ним, а потом стояла на пороге, пока фигура в форме не скрылась в тумане. Вернувшись в дом, Елена Викторовна упала на кровать и зарыдала — горько, надрывно, как никогда. Наплакавшись, хотела поужинать, но ничего не лезло. Села за стол, включила телевизор, не вглядываясь в экран. Внутри пустота и щемящая боль потери: «Растила… оберегала... и отобрали».
Осенью темнело рано. Телевизор бубнил. Может и задремала... Вдруг скрип калитки. Шаги в сенях. Она поднялась, ноги подкашивались. Дверь распахнулась. На пороге стоял он — мокрый, запыхавшийся,
Мои друзья и их жены