она продолжала — по-девичьи подробно, с эмоциями: как сдала сессию, как поссорилась с подругой, как смотрела в кинотеатре фильм и вспоминала его. «Ты всегда был такой молчаливый, будто презирал всех. Такой неприступный и важный!» Он стал отвечать чаще. Рассказывал о казарме, о бессонных ночах от холода и мыслей, о том, как сослуживцы делятся сигаретами и историями. Ни намёков на любовь, ни признаний — только приятельское тепло, которое он чувствовал даже через бумагу. Иногда она присылала фотографии: вот она у реки летом в лёгком платье, облепившем тело от ветра, вот с мороженым, капля которого стекает по подбородку, вот в купальнике на пляже — простом, но таком откровенном. Он прятал снимки в вещмешке, перечитывал в темноте под одеялом, и каждый раз рука сама тянулась вниз. Сколько раз он кончал, глядя на эти фотографии, стыдно было признаться даже себе.
... А тогда, первый раз, увидев её в дверях, он оцепенел. Алина улыбнулась приветливо, будто пришла именно к нему:
— Артём, привет! Давно ты здесь?.. Почему не зашёл?
Он потупил глаза — не знал, кто она ему и решил не надоедать. Просто знакомая из параллелей... Но весь вечер она держалась рядом: курила на подоконнике, касалась его плечом, подавала стакан, наклонялась ближе, чтобы перекричать музыку. Парни подшучивали: «О, Алинка уже метит территорию!» Она отмахивалась, но глаз от него не отводила. Он ходил на привязи, чувствуя себя одновременно счастливым и потерянным. Потом она взяла его за руку и увела в маленькую комнату, бывшую детскую, с обоями в цветочек и узкой кроватью. Попросила подпереть дверь стулом и выключить свет. Артём всё сделал и замер в столбняке, сердце колотилось, как после марш-броска: «Что ей нужно? Почему я? Неужели сейчас будет ЭТО?!» Её руки обвили его шею — тёплые, уверенные. Он робко приобнял за талию, пальцы дрожали. Упругое гибкое тело под ладонями казалось невероятно желанным. Поцелуи начались робкие, пристрелочные — губы едва касались, потом рты раскрылись шире, языки сплелись, вкус её губ — сладкий, с лёгкой горечью сигарет и пива — разлился по телу возбуждающей волной. Неистовая радость накрыла с головой: вот оно! С той самой, чьи фото он сжимал в руках, о ком мечтал и фантазировал ночами в казарме!.. Руки скользнули под свитер, кожа горела, гладкая, как шёлк. Соски затвердели под пальцами, когда он робко, почти не веря, коснулся их. Нетерпение стало бешеным: тело напряглось до боли, член пульсировал в штанах, требуя немедленного освобождения. Одежду снимали торопливо, путаясь в рукавах и молниях. Куртка упала, свитер задрался, обнажив полные, тяжёлые груди с розовыми сосками, которые он жадно впитывал взглядом, не в силах отвести глаз. Джинсы спустились, открыв кружевные трусики — уже мокрые, пропитанные её возбуждением, с тёмным пятном в центре. Повалились на кровать. Он сорвал трусики, пальцы нырнули в горячую, влажную щель — она была такой тесной, такой готовой, что у него перехватило дыхание от восторга. Алина выгнулась, застонала тихо, прижимаясь бёдрами к его руке. Он навалился, целуя хаотично — шею, плечи, грудь, — хватая это новое, раскрывшееся перед ним богатство. Вошёл быстро, почти резко — она охнула: «Ой, больно!», но не оттолкнула, только вцепилась в его спину ногтями, и это только разожгло его нетерпение. Двигались лихорадочно, коротко, сдавленно: толчки в её тесноту были как удары тока — каждый вгонял глубже, каждый вызывал стон, «тише… тише…». Он чувствовал, как её стенки сжимают его, как она течёт обильно, обволакивая, и это сводило с ума — восторг мешался с робостью: а вдруг ей не
Павел и Ирина