землёй. Платон смотрел на свои узловатые руки, на въевшуюся под ногти черноту пашни и гадал: сколько ещё сезонов они смогут крепко держать руль трактора и узду жизни в этом доме? Страха не было, была лишь суровая тревога хозяина, не видящего надёжной смены. Род, лишённый сильного наследника, казался ему деревом с подсеченным корнем.
Платон долгие годы возлагал надежды на Никиту, видя в первенце свою породу: ту же кость, тот же твёрдый прищур вожака, привыкшего смотреть далеко за горизонт и способного не просто сохранить нажитое, но и приумножить его, сцепив стальной хваткой. Думал, что старший со временем примет хозяйство и станет новым главой рода, за которым вся семья будет как за каменной стеной. Но город, этот прожорливый зверь, быстро выпил из него всю станичную закваску и отвадил от земли. Теперь оставался Максим. В младшем пока не проявился стержень; характер у него слишком мягок и податлив, словно не обожжённая в горне глина. В парне бродили какие-то смутные соки, он часто бывал рассеян и не проявлял должного интереса к полевым работам. "Жизнь его ещё обломает, переплавит, глядишь, и проступит под мягкостью железо", - успокаивал Платон себя, подставляя бок под очередной жгучий захлёст.
Оксана тем временем сменила веники на грубую мочалку и принялась старательно растирать его плечи. Её движения были привычными, уверенными, и Платон чувствовал в них ту самую негласную поддержку, которая помогала ему удерживаться на плаву все эти годы. Он прикрыл глаза, позволяя жару окончательно завладеть собой. Время ещё есть, впереди новый год, ещё одна жатва и бесконечные семейные заботы - непростая мужская доля, которую настоящий хозяин обязан нести безропотно, сохраняя твёрдость стати и верность своему слову.
— Ну как, отец? Готов ли именинник принимать дары свои законные да подношения тайные? - тихо спросила Оксана, проводя кончиками пальцев вдоль его позвоночника, пробуждая в теле ленивый отклик. - Или ещё попарить тебя малость, чтоб душа до конца очистилась?
Платон, тяжело отдуваясь, приподнялся и сел на полок, упершись ладонями в распаренное дерево. Он хотел было отшутиться, мол, лучший подарок для него - это дождь в срок да исправный трактор, но ответить не успел. Дверь предбанника медленно отворилась, впуская тонкую струю прохладного вечернего воздуха, которая на мгновение разрезала плотный банный зной. В проёме показалась Нина в длинной белой рубахе из тонкого льна. Лицо её чуть разрумянилось от кухонной духоты, в руках она бережно держала большую глиняную кружку, от которой поднимался лёгкий парок с густым, душистым ароматом. Свежесобранная мята с огорода, пара веточек мелиссы для спокойствия, горсть сушёной душицы, что летом сохла на чердаке, и ложечка липового мёда, чтобы смягчить вкус и добавить тягучей сладости. Вода была умеренно горячей, чтобы утолить жажду после парилки, не обжигая и не охлаждая разгорячённое тело. Нина осторожно прикрыла дверь ногой и с мягкой улыбкой протянула ему кружку.
— Попей пока свежее. Я только что заварила, как ты любишь, - в голосе её слышалась привычная забота, та, что копилась годами и уже не нуждалась в громких словах.
Платон сделал глоток отвара и едва не выронил кружку из рук - так внезапно и оглушительно всё произошло. Нина подошла ближе, встала прямо напротив него, поймала мимолётный заговорщицкий взгляд матери и, скрестив руки на животе, одним уверенным движением стянула рубаху через голову. Тонкий лён, шурша, упал на скамью, и она осталась перед ним во всей своей юной, бесстыжей наготе. Внутри у Платона всё стянулось в ледяной узел, точно его окатили водой из проруби.
В иной ситуации это уложилось бы в рамки дозволенного, но
Свяжите же девушку наконец !